Патрикеев попал в «Клин» после того, как аудиторская проверка, организованная наблюдательным советом, обнаружила почти полное отсутствие собственных средств банка. На все вопросы Патрикеев отвечал, что превратил эти средства в ваучеры и намерен распределить их между теми гражданами России, которые не состоят в преступных организациях. Тираж ваучеров был уже изготовлен и хранился в гараже банкира. Всего отпечатали сто десять тысяч экземпляров, что, по мнению Патрикеева, больше, чем требуется, но все же нужен некоторый запас на случай, если кто-то из участников совершенных или готовящихся преступлений раскается и публично попросит прощения, перед всем честным народом…
— Вам не нравится окрошка? — изменил вопрос Рыскин.
Бывший банкир посмотрел на него, улыбнулся, поманил пальцем, а когда профессор подставил свое ухо, произнес громко, чтобы слышали все:
— Куршавель в опасности! Карфаген должен быть разрушен.
— Вы правы, батенька, — согласился немного оглушенный Рыскин.
Он потер ухо, пошел к выходу, а Патрикеев вслед ему рассмеялся. И крикнул:
— Ганнибал у ворот Рима — так что гарантировать тайну вкладов я не имею права!
Григорий Борисович вышел в коридор, собираясь вернуться в свой кабинет. Двигался он быстро и решительно. Но внезапно остановился, потому что в голове у него выстрелила какая-то важная мысль. Мысль была простая, но очень важная. Он даже не поверил ей. Прислонился спиной к стене и поразился тому, что не понимал этого раньше. Все эти люди, которые остались в помещении столовой, поглощающие окрошку и лангет с рисом, уткнувшиеся в свои тарелки или разглядывающие акварели на стенах, — те, кого он считал своими пациентами, а следовательно, больными людьми, на самом деле притворяются. Притворяются все вместе и каждый в отдельности. Все они отправлены сюда родственниками, за исключением разве что Патрикеева, которого прислали в центр учредители его банка. Каждый из постояльцев уверял его, опытного специалиста, что вполне здоров, а он, уважаемый профессор, уверял их, что это не психушка, потому что нет решеток, дюжих санитаров, смирительных рубашек, душа Шарко и болезненных уколов. Есть коллектив исключительно добрых, талантливых людей, единомышленников, которых не понимает нынешнее общество. Потому общество опасно для них, и, следовательно, этот центр — единственное место, где они могут жить долго и счастливо. С ним поначалу спорили, пытались доказать, что свобода — не осознанная необходимость, а духовная потребность. Какие были споры! И всегда он оказывался прав: свобода передвижения — ничто перед неограниченным полетом фантазии, которая может унести тебя туда, куда ногами все равно никогда не дойдешь, даже если будешь бежать всю жизнь в придуманном кем-то другим направлении…
Он все же вернулся в кабинет. Посмотрел в окно, увидел Кузину, которая развалилась в шезлонге, расстегнув халат и наполовину обнажив то, чем щедро одарила ее природа. Вспомнил, как старшая медсестра два года назад обвинила одного охранника, что от него несет спиртным, а тот начал спорить, после чего Кузина без замаха, коротким ударом от плеча послала отнюдь не мелкого парня в глубокий нокаут, из которого охранника пришлось выводить нашатырем и водой из садовой лейки…
Смотреть в окно расхотелось. Григорий Борисович подошел к стенному шкафу, достал из него пиджак, бросил внутрь свой халат.
Он ехал вдоль зарослей борщевика, старясь не гнать, чтобы успеть притормозить, если из-за поворота выскочит какой-нибудь лихач, неизвестно зачем свернувший на неприметную узкую дорогу. Рыскин думал о том, что ему уже шестьдесят, и то, о чем он мечтал в студенческие годы, давно уже свершилось: есть известность, уважение, собственная клиника, деньги, но нет ничего привычного для большинства — нет семьи, детей, внуков, нет жены, пропахшей знакомыми много лет духами… Софочка выпрыгнула в окно, взяв на руки Мурзика. И ведь ничто не предвещало! Он находился в квартире, сидел в своем кабинете за рабочим столом. Услышал за окном какой-то странный хлопок. Потом закричали люди. Он позвал жену — хотел узнать, что там случилась. Но Софочка не отвечала, и это тоже было странно. Григорий Борисович тогда сам вышел в коридор, почувствовал дыхание сквозняка, еще раз позвал жену, шагнул в гостиную, увидел открытое окно и понял все сразу. Посмотрел вниз, увидел лежащую мертвую жену, а рядом — тельце собачки. Снизу на него глазели собравшиеся зеваки. Рыскин отошел, набрал номер, сообщил о трагическом происшествии… Руки тряслись. Пришлось выходить на кухню, где в холодильнике всегда стояла бутылочка холодной минералки. На двери холодильника висел листок, прикрепленный магнитиком, привезенным из Египта: верблюд на фоне пирамиды. На листке фломастером было написано:
