–
Кладбища, какими мы знаем их сегодня, – недавнее изобретение. До 1800 г. в отдельных могилах хоронили в основном видных покойников: королей, знать, военачальников, священников. Например, во Франции было принято рыть в кварталах с самой дурной славой общие могилы, прозванные «полями упокоения». Это были траншеи 10–30 метров шириной и 10–20 метров длиной, глубиной в 5—10 метров; в одну такую можно было свалить до 20 тысяч тел, голых или в саванах, утрамбованных как можно плотнее. Заполнив один уровень, могильщики присыпали его десятью сантиметрами земли и начинали укладывать следующий слой, потом третий и так далее, пока не заполнялся весь ров. Получалось что-то вроде «лазаньи из трупов», верх которой накрывали досками, чтобы легче было класть новые тела. «Поля упокоения» распространяли чудовищный запах. В дождь от них тянулись вредоносные испарения, пропитывавшие занавески и даже стены. Среди костей и гниющей плоти плодились крысы. Заполнив такую траншею, ее содержимое перемещали в более вместительные рвы за пределами городов, чтобы снова начать заполнять, либо засыпали землей и строили сверху дома; со временем забывалось, что под фундаментами остались общие могилы. Была и третья возможность – громоздить трупы все выше; так возникали бугры и целые холмы, зараставшие растительностью. Бытописатели того времени обращали внимание на свиней, рывшихся в земле и раскапывавших тела, и на собак, достававших и грызших кости. Порой из-за дождей в таких оссуариях скапливались крысы и газы, почва оседала, и дома обваливались, увлекая своих обитателей в месиво из скелетов и грызунов. Но только в 1786 г., после разрушения погреба в ресторане на улице Ленжери под давлением соседнего оссуария, парламент решил очистить все известные парижские оссуарии из гигиенических соображений. Все их содержимое переместили в галерею на южной оконечности Парижа – в знаменитые Катакомбы на площади Данфер-Рошро. С тех пор останки хоронят не по принципу социальной принадлежности, а в зависимости от размера костей.
Вернувшись домой, Люси садится к компьютеру и находит в интернете телепрограмму «Деготь и перья». На экране появляется тема выпуска – «Литература будущего», потом пляшущие под величественную классическую музыку книги. Трое приглашенных в костюмах садятся в кресла, ведущий начинает разговор с первым писателем, но Люси уже нажала на кнопку ускоренного просмотра, чтобы быстрее добраться до завершающего отрывка, когда дело дойдет до Габриеля. Он как будто не в своей тарелке. Ведущий игриво ворошит свои бумажки и произносит:
– Вот и настала очередь снайпера, убийцы, наводящего ужас на всех авторов: Жан Муази! Итак, Жан, что вы думаете о последнем опусе нашего гостя?
– Обложка никакая. Название тоже. Главное, полное отсутствие стиля. Для меня стиль – это все, а у него стиль попросту отсутствует. Уэллс – худший автор из всех, кого я знаю, он – позор профессии. Его книги следует запретить.
– Тем не менее у него много читателей! Его читает главным образом молодежь, те, кого мало интересует литература…
– У него много читателей, потому что широкая публика вообще не имеет представления о хорошей литературе, молодежь читает его из-за своего бескультурья, из-за неспособности опознать качественное произведение.
– А еще он привлекает людей в книжные магазины.
– Потому что книготорговцы, компрометирующие себя продажей его изделий, заботятся только о выгоде и плевать хотели на эстетику и на стиль!
– Уэллс, что вы думаете о мнении Муази о вашем творчестве?
– Во-первых, я ему признателен. Для меня честь не находить одобрения у месье Муази. Это чистое удовольствие – не нравиться критикам, признающим только скучные книги. Как я погляжу, все книги, которые они обожают, оказываются забыты, а все, которые они клеймят, наоборот, очень успешны. Испепеляющая критика Муази – как собачье дерьмо, в которое ступаешь левой ногой: она тоже приносит удачу.
– Как вы смеете?! – возмущается Муази.
– Единственное, что меня огорчает, – это то, что мнение месье Муази не опирается на внимательное чтение моего произведения. Он говорит об обложке и о названии, потому что больше ни о чем не осведомлен. Я же вижу, что лежащий перед ним экземпляр книги так и не был открыт. Не очень понятно, на чем основано его суждение о моем стиле.
– Я умею читать, не портя книги. Вы уводите разговор в сторону, а я пользуюсь этой трибуной, чтобы громко высказать то, что думают, но не высказывают, все мои коллеги. Вы посредственный писатель.
