Надо было помочиться. Он заставил себя сесть. Накинул телогрейку, вышел, придерживая спадающие сатиновые черные трусы. Щурясь от яркого солнца, затопившего покосы, облегчился.
На полке в закопченной кастрюле он нашел ячменную крупу, на столе перед окном полпачки махорки, пачку каменной соли, жестянку, набитую спичками. А к стенкам котелка у печки пригорела гречка, пахнущая мясом. Дров перед зимовьем было нарублено порядочно, кто-то постарался. И все вокруг прибрано, в зимовье порядок. В железном бидоне вода. Так-то далековато на речку идти. Миша пощупал штаны, почти сухие; рваную куртку можно спалить, теперь у него есть телогрейка. Еще бы другую обувку. Шапку можно сделать из мешковины. Но нет, лучше мешковину сохранить на портянки. Походит и в берестяной. Зато здесь, на пожарном щите, – целый арсенал: топор, лопата, ведро. Все забрать с собой. Наделать ловушек, вырыть ямы. Лампу и солярку можно будет взять в другом зимовье, на перевале.
Пока варилась каша, он нашел чурку с мягкой древесиной, вырезал топором чашечку, острой щепкой проковырял дырку, умял в чашечку щепоть махорки, достал уголек – спичек много, но надо беречь – и раскурил громадную трубку; после третьей затяжки приспособление выпало из рук, Миша хотел подхватить его, потянулся, двинулся медленно, переступил порог – деревяшка стукнула по углу дома, дымок закурился в молодых лиственницах, торчащих кверху корнями и указывающих дорогу – дорогу на Чалбон, Звезду-Березу: нежная белизна ее – чистый серебряный день, чернота – глубокая ночь. В дальних лиственницах за поляной, в их изумрудной дымке мелькал зверь, Миша пошел, это был белый зверь; Миша побежал, Лось или Олень кинулся с треском прочь; они оказались на осыпях, и Миша увидел, что это маленький клыкастый Олень – Кабарга; ноги путались в подушках кедрового стланика, Миша еще не умел бегать по переплетенным зеленым подушкам кедрового стланика – так, как это делал длиннорукий человечек, сэвэн: легко прыгал по пружинистым сплетениям; Миша попробовал прыгнуть, зацепился, упал и увидел в небе Беркута, показывавшего, как это надо делать: раскинув руки; но у Миши не было сил встать, кедровый стланик спутал его и не пускал дальше к гольцу, где стояла Кабарга, соединив копыта, напряженная и прекрасная; Миша проваливался в кедровые подушки, хватаясь за смолистые жилистые руки, пытаясь насмотреться, и еще успел услышать обрывок песни:
И чужеродный звук взрезал все острым ножом, прошел по небу, по тайге рубцом, звякнул стеклами окон зимовья, и Миша оперся на локти, встал. Пахло гарью. Где-то гудел самолет. Миша схватил котелок, не обжигаясь, поставил его на стол. Прислушался. Самолет, «кукурузник», определил он, идет на посадку. Погода летная. А у Светайлы несчастье, иначе она не дала бы разрешения на посадку. Он откинул крышку бидона, зачерпнул кружкой воды, жадно выпил. Ощупал затылок, потер ноющее колено.
Из березовой толстой щепки он вырезал грубую ложку, на печку поставил закопченный чайник. Сел за стол. У каши был вкус свежего мяса, она только снизу и пригорела. Миша быстро ел, опасаясь, как бы ему не помешали, как бы не раздались шаги и в дверь не постучали. И в дверь постучали. Миша замер с поднесенной ко рту ложкой. И ничего не ответил. Одё! Нэлэму! Он продолжал есть. И почувствовал, что кто-то подошел к окошку и смотрит. Но он не повернул головы. Одё! Нэлэму! Наверное, это птица. А может быть, Белка. Однажды здесь поселилась на чердаке Белка, мешала спать лесникам, бегала, стучала, свистела, пока кто-то не турнул ее, выбросил гнездо с бельчатами. Лесникам все равно, они пришлые. Ничего, никого не боятся. Разве таежный илэ[11] так поступит? Нет, никогда. Одё! Нэлэму!
Или Ветер.
Ага, тайга шумела. Густо, сочно, хорошо. Пришел с гор Ветер.
Миша прислушивался. Обрывок песни, он ее недавно узнал. Но это была еще чужая песня. А Мише надо найти свою, охватить ею все, как марылей – родовой засекой, и расставить стражников.
Дребезжал крышкой чайник. Миша насыпал брусничных листьев. Дал немного настояться и принялся пить горячий кисловато-горький отвар.
Утирал капли пота со смуглого лица, думал, уставившись в плахи стола, что это с ним происходит, откуда это все. Кто это его водит, с ним играет. Заставляет бегать, что-то искать… вот, за Лосем гоняться… или это была Кабарга. Ага, Кабарга. Но ведь он за ней не бегал на самом деле. Если только во сне. Или… когда-то… очень давно.
Миша потер лоб.
Словно он наткнулся на чей-то след и пошел по нему. А теперь свернуть не может. Доке, доке…
А Огонь, энэкэ, что говорит?
