Исхудал Миша на ягодах и случайной добыче. Но ему все-таки везло, снасть нашел и ловил рыбу; а в первом же зимовье на заповедной границе обнаружил несколько кусков копченой медвежатины. Сначала, правда, она не пошла, его рвало, но потом приладился есть маленькими кусочками, хорошенько обжаренными и заново подкопченными на пихте, она перебила запах, и ничего. Гадал, кто это оставил. Может, Герман. У него прошлым летом медведь теленка задрал, его выследили, застрелили.
Он снова прилег на корни сосны, и бурундук пробежал по боку, мягко шоркнул хвостом по щеке, не боялся, а когда снова прыгнул на плечо, Миша все-таки попытался его поймать и схватил волглый воздух. Он огляделся. Уже вечерело. Что-то вывело его из забытья. А!.. Вот опять. Он прислушивался, повернув лицо в сторону моря. Как будто где-то били в гонги. На заблудившемся катере. Да и не на одном. Какой еще катер сейчас? По морю носит льдины. Гонги приближались, звучали отчетливее. Миша привстал и увидел белеющих в сером мороке крупных отчетливых птиц.
Они шли своей лебединой тропой с юга, возвращались на озера.
Внизу из поселка на берег вышла кучка людей, размахивали руками, суетились, задирали головы. Один держал на плече здоровенную штуковину.
Кинокамера, понял Миша. Он что-то слышал про канадцев или американцев. Да и встретил их тогда на посадке.
У Миши кружилась голова.
В ушах звучали давние напевы бабки. Рассказывая свои сказки, она накидывала платок с бахромой, скрывая лицо, и говорила на разные лады, у всех героев были свои запевы, у оленя – энтэвлэнин, энтэвлэнин; у дятла – юкир-юкир юкирмой; у журавля стерха – кимэ-кимэ кимэнин; у орла – дунгир-дунгир; конь-радуга пел: гиро-гиро гироканин! Богатырь отвечал: улыр-улыр улырой! Дочь солнца: оле, доле! кимо-кимоку! Злой дух: дынгды-дынгды!
Ага, и я вернулся, думал Миша Мальчакитов, опускаясь на корни, – железной тропой.
К поселку он вышел в сумерках, обошел поселок слева, здесь была дорога на Покосы. Надо было ждать до глубокой ночи. Сел на лесину, привалился спиной к стволу. Собаки неподалеку надрывались. Чуяли. Как будто он уже не человек, а зверь.
Мише не по себе было. Доке, доке…
Он и вправду чувствовал себя наструненным, как олень, готовый в любой момент сорваться и унестись прочь.
Заглохла электростанция.
Смолкли уставшие собаки.
Тьма прочно загустела. Миша встал и направился к поселку. Но в доме Светайлы горел свет керосиновых ламп. Миша глядел из-за раздвоенной лиственницы. Собаки снова забрехали. По дому ходили люди. Миша видел их тени. Какое-то празднество? Увидеть бы тетку Светайлу. Но она не появлялась. А на крыльцо вышли и закурили какие-то мужики. Миша следил за рдеющими огоньками. Поздно, а не спят.
Он еще выждал какое-то время и решил, что лучше к Светайле не ходить. Что-то у нее не так. Пойду к своим, подумал он. Двинулся краем леса, потом, набравшись духа, совсем вышел, оставил деревья позади.
– Эй, парень, дай закурить.
Мишу этот негромкий окрик прошиб насквозь. Все в нем рванулось – прочь, к лесу. Но он оставался на месте, как припечатанный. А человек приближался. Доке, доке… И тут перед Мишей мелькнула фигурка с длинными руками, метнулась к лесу, он – за ней. Коротышка бежал, оглядываясь, Миша следом. Оставшийся позади молчал. Миша так и не понял, кто это, что за прохожий. Ворвался в сырое нутро таежное, хотел перевести дух, но побежал дальше. Позади исходили бешеным лаем собаки. Человечек с длинными руками не останавливался. И не давал остановиться Мише. Так они и бежали. Ветки хлестали по спине и плечам, лиственницы и кедры с пихтами Мишу Мальчакитова подгоняли: «Давай, давай, беги, омолги!» Миша споткнулся, упал, тут же вскочил. Услышал, как треснула располосованная куртка. Шапка из бересты сбилась набок. Одё! Кто-то дышал, бежал рядом. Посмотрел – никого. И впереди никого. И позади нет преследователей. Только уже далеко слышен собачий лай. Хорошо, что в заповеднике запрещено отпускать собак. Чтобы зверей не пугали, не гонялись.
И – вот, некоторых человеков.
Миша упал на колено, стоял так, скрючившись, дышал тяжело. Доке, доке…
Что делать? Разжигать тут костер было нельзя. А уже пошел дождь. Сгустился туман в дождь. Собачий лай был хорошим ориентиром. Миша пошел влево. Конечно, он мог уже пересечь дорогу на Покос, впопыхах и не заметил, и тогда уйдет к Сосновому хребетику. Но вскоре он вышел на дорогу и уже по ней направился прочь от поселка. Укрыться от дождя в зимовье, обсушиться. Может, там найдется и что-нибудь съестное, хоть какие крошки. Миша вдруг вспомнил, чей это был голос. Андрейченко, лесник, отец двух дочек, новый друг Кузьмича.
Его шатало, в глазах сине вспыхивало. А может, это были всполохи далеких молний. Дождь звучно стучал по бересте. Как будто бил кто-то сильными пальцами. И Мише уже представлялось, что голова его – бубен. «Это хорошо, что дождь! Ая!» – «Почему?» – спросил Миша. «Ая! Только тебе еще надо сменить имя». – «Зачем?» – «Надо, омолги. Одё! Возьми имя, сбей след».
