Осторожно мы двинулись дальше, не дыша… «Чуть что – на крышу», – шепнул я. Валерка вздрогнул, мгновение смотрел на меня. «Да он… одним махом…» Мы приблизились к распахнутому зеву и заглянули туда, в сумеречность зимовейки.
Нет, близость опасного зверя – вещь неприятная, неизвестно, что это сулит. А медведь точно был опасен: спать не залег, полез в зимовье. Что ему тут надо было? Естественно, искал пожрать. Покорежил и разбил лампу… Чем она ему приглянулась? Или, наоборот, вызвала отвращение и ярость? Запахом? Он и оконце разбил зачем-то. Рассыпал крупу и банку сгущенки всю измял, а до молока сладкого так и не добрался.
– Может, старик? Зубы плохие? – предположил Валерка.
Мы внимательно разглядывали банку. На полу валялась наклейка, сине-белая, обычная. Я поднял ее, нагнулся к разбитому окошку и издал тихий клич.
– «Руднянский молочно-консервный завод»! – торжественно прочитал я. – «Смоленская область».
– Там-то их давно извели…
– Может, именно нас он и выслеживает, – высказал я свою заветную мысль.
Валерка посмотрел на меня как на придурка, но ничего не сказал.
Мы занялись делом: затянули оконце целлофаном, развели огонь, надеясь, что он как-то защитит нас – ну, красный цветок даже тигра поставил на место; хотя неизвестно, кто сильнее и коварнее: я где-то читал записки натуралиста с Дальнего Востока, ему пришлось наблюдать схватку тигра с медведем, но кто кого одолел, не помню. И огонь дружески и воинственно загудел в печке. Лампа, похожая на осколок метеорита, сильно коптила без стекла; обычно в зимовье всегда есть на гвозде запасное стекло, а то и два-три, но в этом ничего не было. Самое удивительное, что в зимовьях нет засовов. Просто железный крючок. Крюк на источнике и то больше. Что это? Покорность судьбе? Надежда на помощь хозяина? Собака тут не разбудит вовремя, в тайгу запрещено их брать. Ружье еще надо успеть схватить, нашарить в темноте. Ну а мы так и вообще были с одними ножами – Валеркиным самокованым и моим сапожным.
На ужин у нас была рисовая каша с конской тушенкой, чай грузинский душистый плиточный, кусковой сахар, галеты. Ужин приготовить мы успели засветло. Потом стало темно. Но лучи из железной печки неплохо озаряли все. Да и что рассматривать? Мы лежали на нарах, курили. За окном шумела речка. Это был минус.
– О ком ты думаешь? – вдруг спросил Валерка.
– А… ты? – спросил я, уже догадываясь. Ведь и сам…
– Я о хозяине, – сказал Валерка. – Поздоровались мы с ним или нет?
Я улыбнулся.
– Да. Мысленно.
Валерка засопел.
– Ну… это… не в счет. В мозгах метель такая… То да се. Миллион мыслей в секунду.
– Ого. Эйнштейн. И все о хозяине?
– Да пошел ты. Сам небось вертишь в голове какую-нибудь мутятину… «А олени лучше»! – пропел он гнусаво-шепеляво, пародируя прекрасный голос Кола Бельды.
Я ничего не отвечал, лежал, сунув руки под голову, и глядел вверх. Да, мои мысли почему-то все время возвращались к источнику, как рыбы, они плыли туда, кружились… Я слышал, что в заповеднике есть еще один источник в горах, там, говорят, оазис, теплолюбивые растения с гигантскими листьями, и даже водятся змеи, хотя на остальной территории заповедника их нет… Вот о чем я думал. И мне мерещилось, что я думал об этом всегда.
Я думал об этом, проснувшись глухой ночью в зимовьюшке над ледяной шумящей речкой, вблизи гольцов, мерцающих крупными звездами, подбрасывая дрова в затихшую печку, укладываясь в спальник и засыпая; думал утром, когда «Альпинист-306» зажег все стволы и кроны, черные бороды пихт, кору берез, остекленевшие скалы, стылые воды, клубящиеся янтарем, а мы пили обжигающий чай, курили табак, потом лазали по окрестностям, взбирались на стометровые скалы, всюду встречая следы медведя и кабарги, клыкастого маленького оленя; и когда сидели на гребне скалы, обозревая вершины, тайгу внизу, уходящую назад, в долину, к Покосам и дальше к морю: оно густо синело на горизонте. Там на его берегу бил источник. И где-то еще другой. И здесь, именно здесь начиналась музыка, в горах. И мне чудилось, что она и приведет на тот берег с одиноким деревом в рыжих потеках, странным деревом Сиф, за которым открывается совсем другое пространство.
И останется только шагнуть туда, в косую полосу тени.
Но это только так представлялось там, в горах. Действительность вокруг мечты завихрялась, пространство странным образом преломлялось, и любая близость оказывалась мнимой. Наверное, то же самое происходит в пустынях Востока, где караван оборачивается цепочкой барханов, озеро – струением воздуха, оазис – обломками скал, цветущими на восходе.
