Кристину взяли на работу в лесной отдел, на должность лесника, что вызывало нашу зависть. Нас пока держали в стажерах; это было повышение по сравнению с должностью рабочего лесного отдела, но мы мечтали побыстрее стать лесниками, получить форму. Кристина подшучивала над нами по этому поводу, когда мы приходили к ней на чай по вечерам, – а это происходило регулярно, мы не пропускали ни одного вечера, если только нас кто-нибудь не опережал, – и на правах старшего по званию командовала нами. Меня отправляла за дровами или водой, Валерку заставляла месить тесто: секретарша Люба научила ее печь коржи. Мы ворчали и с радостью подчинялись. Но, впрочем, лесником Кристина только числилась – и «даже не получила форму», как заявил довольный Валерка, – а на самом деле помогала Любе отвечать на письма, приходившие со всех концов страны, подшивать бумаги, перепечатывать приказы. Если они вдруг оставались без дела, их направляли на подсобные работы: белить печки, оклеивать стены обоями. За это платили дополнительно, и Люба, быстрая, веселая, лобастая, синеглазая, не возражала, она подружилась с приезжей. Мы частенько слышали ее голос, смех за стенкой. Люба была старше Кристины лет на пять, замужем за длиннобородым сумрачным пекарем, воевала с двумя непослушными детьми; и она, и муж ее были геологами, но здесь в геологах не нуждались. Любе нравилось уйти от домашней тяготы, посидеть, поболтать, покурить. Иногда за ней приходил муж и говорил, что хозяйство стонет от голода, и Люба убегала кормить детей, кур, поросенка.
Одинокая рыжая зеленоглазая ленинградка вызывала любопытство всего поселка и притягивала взгляды лесников, и рабочих, и сотрудников научного отдела. «Ишь, огнёвка», – слышалось по утрам, когда она проходила по коридору сквозь табачные клубы куривших на корточках мужиков в секретарскую. Роман у нас о ней спрашивал, мол, как вы там по-соседски – навели мосты? «Мост разводной, – сказал Валерка, – и вокруг бастионы». Роман усмехнулся и ответил, что нет таких бастионов, которые не преодолел бы одинокий солдат. «Прапор», – уточнил я. «Поручик», – поправил меня Роман, служивший два с половиной года в армии, но вдруг решивший все бросить и пойти в вольные стрелки.
И мы с Валеркой чувствовали себя этими бастионами. Мне вспоминалась наша англичанка. И здесь, за тысячи верст, мы с Валеркой снова соперничали. Даже лыс, как тогда, вспоминал я, проводя ладонью по едва отросшему ежику волос.
– Не трещи черепом, – просил Валерка, – ты мешаешь писать мне письма.
Да, думал я, человек просто опутан всякими ассоциациями, чужими и своими воспоминаниями. Вот если бы Кристина, наводя порядок, сорвала выцветший календарь со стенки и бросила его в печку, я, наверное, никогда не узнал бы, откуда французский ветер дует. И это казалось бы чем-то случайным, дурацким. Как в поговорке: на огороде бузина, в Киеве дядька.
Интересно, мерещится ли каким-нибудь португальцам что-то русское?
Человек живет в Португалии, а периодически оказывается в Восточной Сибири, на берегу бушующего моря чистейшей пресной воды. Внук эмигранта, белого офицера, семеновца.
Я думал о Кристине. Она умудрялась отвечать на все наши вопросы и при этом оставаться в тени. Мы толком не знали, что же ее заставило уехать из Ленинграда, поселиться здесь, в холодном доме на берегу осеннего моря. Хорошо еще, что ее соседи мы, а не бичи. Как бы она от них отбивалась? Иногда кто-нибудь из мужиков в подпитии заглядывал к ней – и, увидев нас с Валеркой, отваливал. И ночью мы спали чутко, как собаки. Нам нравилась наша роль рыцарей при даме. Кристине, кажется, мы тоже были по душе… Конечно, мне хотелось бы знать, кто больше. Думаю, Валерке тоже. При всей нашей похожести мы были разными, иногда просто чужими. Так что вряд ли она относилась к нам одинаково. Но никак этого не проявляла. Порой мне думалось, что все-таки Валерка у нее в фаворитах, да, он оставался месить тесто и балагурить, пока я ходил за дровами или водой… И я делал это почти бегом, спотыкаясь, роняя поленья и расплескивая студеную байкальскую воду. Вина мы не пили, нам и так было хорошо. Да Алина сейчас и не давала «Кубани» даже Валерке. Поселок полнился слухами. Здесь все было на виду. Но Валерка не переживал, называя Алину дурой. Конечно, она во всем проигрывала нашей рыжей соседке… Странно было представлять Кристину шагающей по улице в Питере, вот по Невскому. Питер был далек и фантастичен, как Португалия. Я ни разу там не был. В Питере. Расспрашивал Кристину. Она обещала попросить у подруги фотографии или даже целый альбом, пусть пришлет, и мы все сами увидим. Хотя, конечно, лучше действительно это видеть. «И ты не скучаешь?» – «Нисколько!» Валерка чесал подбородок, жест, означающий недоверие, и говорил, что даже нам Смоленск снится. «Говори за себя, – предупредил я. – Мне не снится». «Ну да, он патриот идеи, – усмехался Валерка, – и правды никогда не скажет. А мне скрывать нечего». «Какой идеи?» – спрашивала Кристина. И мы морочили ей голову, все превращая в шутку.
