Но очень скоро мы поняли, что наша роль верных друженосцев, как мы называли себя, призрачна.
Валерка сидел, изогнувшись над столом, писал письмо домой. Письмо давалось ему трудно. Он то и дело бросал в мою сторону взгляды утопающего, но мужественно молчал. Я уже четко заявлял ему, что акыном не буду. Пусть сам пишет, а главное, читает. Книги читает. Это учит слогу, стилю. А может, и не учит, черт его знает. Я-то книги читаю не для этого. А для чего?
Ну, вообще мне нравится библиотека.
Это на самом деле фантастическое пространство, где на квадратный метр приходится большая доля спрессованного смысла. В Смоленске я был записан в трех библиотеках. Всех книг, взятых домой, я не читал. Но внимательно рассматривал обложки и прочитывал две-три страницы, немного углубляясь, – и часто этого было достаточно.
Вот и сейчас, по наитию, я собрался, растер по загривку горсть одеколона «В полет».
Валерка бросил на меня подозрительный взгляд. Я успокоил его, сказав, что иду в библиотеку.
Но на двери библиотечной темнел внушительный замок, я поправил фолиант под мышкой, повернулся и увидел идущего по тропинке Юрченкова в потертой дубленке, с бежевым шарфом, замотанным вокруг шеи, в серой кроличьей шапке: советский горожанин на вечерней прогулке.
– Маргарита уже закрыла?
Я кивнул.
– Вот жила бы прямо в библиотеке. Постучал – откроет, – проговорил он. – Но и здесь этого нет.
– Даже Алина живет не при магазине, – сказал я, – хотя с утра для кого-то вопрос жизни и смерти – попасть к ней.
Юрченков усмехнулся.
– Ну, магазин это элементарно все же… А вот один писатель придумал такую библиотеку, где библиотекари и спали. У них было все, что надо. Лежанка, футляр для постели, лампа.
Я покосился на него и сказал, что про печку не спрашиваю.
Юрченков засмеялся.
– Про печку не знаю. А что, не греет ваша дура?
Я ответил, что мы буржуйку установим.
Юрченков покачал головой.
– Э-э, нет, по технике противопожарной безопасности нельзя.
Я усмехнулся.
– А мерзнуть можно? И соседка мерзнет.
– Соседку надо куда-то переселять, – сказал Юрченков.
Я думаю, ему хотелось бы переселить ее к себе, он жил один в большом теплом доме.
За ночь наше жилище выстывало напрочь. Мы спали в одежде, в шапках, как папанинцы, и швыряли охапки поленьев в печь, будто в паровозную топку. Называли это жилище броненосцем и собирались пронестись на нем сквозь великую сибирскую зиму. Нам привезли тележку дров. Мы кололи колоды, с вечера у печки складывали поленья, лучины, чтобы утром сразу кочегарить, еще толком не проснувшись, кипятить чай.
У Кристины то же самое. И только третья часть дома процветала. У метеорологов было тепло и уютно, цветные занавески на окнах, печь выбеленная, на стенах свежие обои. Можно было подумать, семейный дом. А жили там две девушки… или женщины: маленькая плотная Таня с беличьими быстрыми глазками и высокая плавная задумчивая Люда с шикарной летописной русой косой. Мужики на нее, Люду, как-то уже и не смотрели, как, допустим, на Алину, с алчностью. Говорили, что это – неприступная крепость. Ледяная. Не знаю, ее глаза иногда тепло синели… Но действительно, было что-то в ней пугающее. Вот кому бы подошло имя Леды, а вовсе не Кристине.
Валерка выглядел раздосадованным. Наверное, письмо так и не получилось. Или еще что-то, приходил кто-нибудь. Я снял телогрейку, приложил ладони к теплому боку печки.
– Чертова дыра, – проворчал Валерка, набивая черную гнутую трубку.
Я посмотрел на него. Он чиркнул спичкой, поднес огонек к трубке и с шумом начал всасывать его, пыхнул дымом.
– Провал, – сказал я, вспомнив определение Романа.
Валерка промолчал. И в это время я услышал голоса за стеной. Мужской смех. Голос Кристины. Я быстро взглянул на Валерку. Он отвернулся, окутываясь дымом. Я прислушивался, стараясь угадать, кто в гостях у нашей соседки. И наконец ясно различил бархатный мужественный голос вольного стрелка, как он сам себя любил называть, – Романа.
– Пойду, поколю дров, – сказал Валерка, выбивая пепел из трубки.
Байкал штормил и раздирал льды почти до Нового года, на камнях вырастали сокуи – наплески замерзшей воды, причудливые башенки; корни кедров и лиственниц, ветви, нависающие над берегом, толстели, укутанные мутной глазурью, иногда издалека казалось, что на берег откуда-то из глубин тайги вышли олени, запрокинули рогатые головы и смотрят на море, думают, как его перейти.
