Миша с готовностью встал и отправился за дровами. Его качало. Через некоторое время мы услышали грохот в коридоре, хихиканье. Я выглянул. Миша лежал на боку, по полу рассыпались поленья.
– Черт, тунгус! Дом порушишь! – зычно крикнул Вася.
Горласт! Наверное, сержант или ротный запевала. Надо будет спросить, подумал я, помогая Мише.
Они долго не уходили, Вася был в ударе, куражился. Я чувствовал, что он не прочь затеять со мной драку. И, пожалуй, этим все и закончилось бы. Но на пороге неожиданно появился Юрченков в своей дубленке, кроличьей шапке.
– А! Иерихонские трубы! – воскликнул Вася. – Бдишь, Гена?
Юрченков сдержанно улыбнулся и ответил, что именно так.
– И по ночам ходишь? – спросил Вася.
– Когда как, – ответил Юрченков, взглядывая на меня, на Кристину.
Он кивнул мне, спросил про поездку. Я ответил. Мне показалось, что он остался чрезвычайно доволен. И внезапно я ощутил буквально кожей – что время убыстряется. Странное впечатление. В чем дело? Мы входим в какие-то плотные слои? И еще острее я почувствовал охмеленность. И это была какая-то новая охмеленность. Охмеленность печали. Все пройдет очень быстро, понял я. Еще сколько-то вечеров здесь, у потрескивающих печек, чаепитий у нее в кухне, – и что дальше?
Говорил Юрченков, вежливо объяснял, что в вечернее время в административных зданиях нельзя находиться посторонним без крайней надобности.
– А может, у меня, как раз крайняя надобность! – усмехался Вася. – И еще вопрос, кто тут посторонний.
– Ну, если исходить из инструкций…
– Вот замордовали уже инструкции и уставы! Может человек неделю побыть на свободе?
Но все-таки Юрченков выпроводил всех – и меня в том числе.
С Кристиной мы увиделись только на следующий день, а меня всю ночь одолевали кошмары. О том парне я узнал у Сергея: это был сын Усманова. Он уже не первый раз в отпуску, сказал Сергей, усмехаясь. Приезжал даже как-то с командиром, старшим лейтенантом. Усманов организовывал им тут рыбалку, уху. И потом в часть отправлял с оказией посылки.
В обеденный перерыв я не хотел идти к Кристине, уже пропотел на работе, пора было помыться, но мы встретились с ней на тропинке перед домом.
– Когда ты про большую жизнь на Большой земле расскажешь? – спросила она.
– Вечером, – ответил я.
– А мне не терпится сейчас. Ты на обед?
– На обед.
– Пойдем ко мне.
– Сейчас, – сказал я, – только загляну домой.
И взбежал по крыльцу, сказал Прасолову, чтоб он ел без меня, залез в боковой карман, нашарил, зажал в кулаке флакончик, быстро взглянул на лесничего, стоявшего у плиты и ложкой помешивающего в кастрюле вчерашнюю похлебку из перловки и конины с луком. Наверное, мой вид был вороват, странен, и лесничий внимательно, с подозрением ко мне приглядывался.
Светлая кухня. Тепло и чисто. Особенно удивляла беленая печка, произведение искусства. Но незаконченное. Ее так и хотелось расписать цветами, а еще лучше – перенести стога Моне. Вот было бы оригинальное сочетание. Я сказал об этом Кристине. Она ответила, что крестьянский разум это сближение, пожалуй, шокировало бы.
– А ты что, крестьянка?
– Мой руки, садись, – сказала она.
Я снял телогрейку и бросил ее на пол.
– Зачем?
– Да она вся в трухе, – сказал я и шагнул к рукомойнику, взял изумрудное мыло, звякнул железным сосцом. – Яблоками пахнет. А мы умываемся хозяйственным, дешево и сердито… Но скоро и там яблоками запахнет.
Вытерев руки и лицо чистым полотенцем – и на этот раз промолчав о нашей портянке на гвозде возле умывальника, – я сел за стол, застеленный клеенкой. Кристина наливала поварешкой суп. Ее огненные волосы были крепко убраны в хвост, глаза слегка подкрашены… а может, и нет, не знаю, они и так были яркими, словно бы написанными невиданным художником. И с рыжим цветом волос звучали как будто в унисон. Да, я слышал вибрацию солнечных струн в воздухе. Мне хотелось только слушать и смотреть. Но Кристина сказала: «Ешь. Что, не вкусно?» Я ответил, что просто отвык от супов, нет, очень вкусно… Она тоже налила себе супа и села напротив. Мы ели и смотрели друг на друга.
– Ну, рассказывай, как ты съездил? – спросила Кристина. – Что происходит в мире.
– Там такая же провинция, – сказал я.
– Но все-таки железная дорога. Райцентр.
– Дорога еще строится…
