– Никогда не загадываю. Хотя в моем случае все уже запрограммировано: директор принял меня на год. Но и директор тоже не держит на столе карту всех событий, верно? А только так и можно проследить цепочки причинно-следственных связей.
– Да, – согласился я, – ведь ты можешь уехать и раньше.
Я на это надеялся – что она уедет сразу, как только меня загребут. Лучше огромный город, там она может затеряться, а здесь – слишком на виду. Я хотел бы, чтобы она затерялась, где-нибудь затворилась, надела паранджу.
– Надеюсь, ты и не подумаешь слушать запреты нашего пожарного органиста? – спросила Кристина, когда я начал собираться.
– Конечно! – радостно согласился я.
– Ну, до вечера, – сказала она.
И до вечера с небес на меня сыпалась манна. Я хватался за любую работу. Поранил руку и некоторое время не предпринимал никаких попыток, чтобы остановить кровь. Но ребята заметили. «Ты чего, спятил?» Плеснули на рану спирта – солдат Васька Усманов как раз принес – и перевязали носовым платком.
Пить я отказался, и меня прогнали домой. Я двинулся было к научному отделу, но сообразил, что еще слишком рано: из дверей выходили сотрудники Могилевцев и замдиректора Дмитриев. Они о чем-то оживленно разговаривали. Белобровый Могилевцев, с глубоко сидящими внимательными глазами, и мордастый Дмитриев, напоминающий чем-то моего дядю. Один самоуглубленный ученый, много времени проводящий в полевых. Другой самовлюбленный, ловкий администратор, плетущий интриги против Могилевцева, против директора. По крайней мере так обоих характеризовала Люба. А она знала всё. Социально активное население поселка распадалось на три партии: дмитриевцев, директорских и петровских. Первые две партии тягались за власть, третья преследовала вообще неясные цели. Я чувствовал себя посторонним. То есть в этом раскладе политических группировок. Хотя и в поселке. Кто я такой? Дух, бич, юнга. И где я окажусь пару месяцев спустя? А тем более через пару лет?
Кстати, я заметил, что моя кличка уже мало-помалу забывалась и ко мне чаще стали обращаться по фамилии: Шустов. Наверное, это что-то означало. Лесник Олег Шустов. Без пяти минут солдат, рядовой Шустов.
Хорошо, тогда мне удастся сходить на источник, решил я и, придя домой, завернул в газету кусок мыла, мочалку, черные «семейные» трусы, чистых носков и чистой рубашки не нашлось, все валялось в углу в мешке, надо было когда-то устраивать стирку, но не сейчас, – и пошел к Зине за ключом.
Ключница бабка Зина сказала, что на источнике уже моются Аверьяновы, иди и жди. Я отправился по центральной тропинке к источнику. На стоянке чернели три грузовика: здесь было разрешено останавливаться проезжим; ночевали они в гостинице. Хотя одно время въезд в заповедник и зимой запрещали; но с шоферами происходили несчастные случаи: один угорел в кабине насмерть, другой ночью потерял ледовый путь и заехал к противоположному берегу, там машина сломалась, и он жег шины в надежде, что кто-то увидит черный дым, потом отправился пешком, обморозил лицо, руки, правда, наткнулся на охотников. Шоферы, конечно, задерживались, бывало, дольше, чем на одну ночь, – пили, пошумливали, иногда дело доходило до стычек с местными. Жители возмущались, требовали ликвидировать стоянку, закрыть въезд или хотя бы не продавать шоферам спиртное. Но Алину лишние покупатели вполне устраивали. А въезд закрывать не дозволяли районные власти.
Я закурил у источника.
Из облаков выпала луна – половинка, но все осветила, вплоть до гор того берега. По ледяному морю, склону моей горы Бедного Света потекли черные тени. И гора представилась мне Исаакиевским собором.
Открылась дверь. В темноте забелел огромный платок. Черные глаза устремились на меня. Я поздоровался, это была Альбина.
– Фу ты, – сказала она, – как милиционер ходишь.
Она протянула мне ключ. Он был горячий и влажный.
– Больше никого? – спросил я.
– А кого тебе надо? – спросила Альбина.
Над нею висело облако ароматного тепла. Я промолчал, шагнул к двери.
– Я ванну вычистила, – сказала она, – почисти и ты, чтоб Зинка не ругалась.
– Ладно.
Альбина смотрела на меня и вдруг улыбнулась, показывая в темноте белые зубы. Я напряженно улыбнулся в ответ. Она улыбнулась еще шире, повернулась и пошла прочь. Даже в темноте я угадывал очертания ее громадных бедер.
В предбаннике я снял пальто. Ну да, я и сегодня решил надеть его, форменное пальто с лесниковскими эмблемами по рукавам. Какая-то гоголевская шинель! Я усмехнулся. Бедный студент Шустов, думал я о себе. Не хватает только картуза. Ничего, вот потеплеет и можно будет ходить в фуражке! Нам выдали и фуражки, еще и летние плащи темно-синего цвета, и костюмы из шерсти.
Я и вправду чувствовал себя каким-то студентом.
