Нет, все-таки трудно было так далеко заглядывать. Это я раньше думал об этом. А сейчас у меня не было ни прошлого, ни будущего.
Где же она, спрашивал я себя, возвращаясь на главную улицу – центральную тропинку поселка. Ноги понесли меня к дому Юрченкова. Он жил по соседству с главным лесничим. В окнах горел свет. И я увидел Юрченкова, расхаживавшего в белой футболке. Вот он остановился и повернул лицо к окну, я отступил в сторону и пошел прочь. Мне не было стыдно. Я искал Кристину.
– Стой!..
Я оглянулся. Из настывшей синей тьмы ко мне приближались двое. Невысокий плечистый парень на кривых ногах, в распахнутом полушубке, сбитой набекрень шапке. Мелькнула мысль, что это кто-то из проезжих шоферов. Но второго я узнал, это был Миша. В темноте я различил его обычную улыбку.
– Кто такой? – весело спросил парень.
– Оленьбельды! – воскликнул Миша. Был он здорово под хмельком.
– Дай закурить, – сказал парень. Но когда я полез за сигаретами, остановил меня: – Не надо. Я пошутил. – И достал свою пачку. – Угощайся. Чегой-то тебя так звать?
Я буркнул невнятно в ответ и пошел прочь. Направился в сторону дома Петровых, может, Кристина там.
– Нелюдимый? – с угрозой спросил парень.
– Э, ладно, у него свое, – сказал Миша и заговорил уже тише.
К Петровым я давно хотел попасть. Но все как-то не получалось. И приходилось довольствоваться только какими-то обрывочными репликами о разговорах, происходящих там между бывшим геологом Петровым, настройщиком орга́нов Юрченковым и лесничим Прасоловым. Иногда к ним присоединялся ученый с мировым именем, правда, в преферанс он играть отказывался; по смутным слухам, Игорь Яковлевич Могилевцев успел посидеть в сталинских лагерях и на всю жизнь возненавидел карты. Во время его визитов Петров доставал шахматы.
Но на полпути я передумал, повернул.
Ладно, по крайней мере Юрченков у себя. Эта мысль меня немного успокоила, и я пошел домой. Странное, конечно, выражение, если подумать. «Домой». Ведь это не мой дом. А звучит так, будто – мой. Но сейчас у меня не было вообще дома. Где он? В Смоленске?
Я вспоминал иногда квартиру с обшарпанными деревянными полами и затертыми белеными стенами, сервантом, где стояло варенье, красовались хрустальные рюмки, китайская ваза и овальный портрет Сталина, нашу с братом комнату – здесь на платяном шкафу в изголовье кресла-кровати старшего брата уже висел портрет Джона Леннона, написанный карандашом на листе ватмана Галей, подружкой брата. Возле книжки-стола, с которого посередине слезла кожа, – лак и краска расплавились, когда брат гладил рубашку, не подложив старое байковое одеяло, спешил на какую-то вечеринку со своей подружкой, – стояла гитара. Купил ее брат, но играть так и не научился; а я выучился у его друга Витьки Метлицкого, с отрезанными на столярном станке верхними фалангами пальцев левой руки, – тем не менее играл он виртуозно, намозолив струнами обрубки. «Имейджн онли пипл», – пел Метлицкий, и Сивая, наша одинокая соседка, стучала в стенку, что означало: громче! Вдохновленный Метлицкий повышал силу звука. Брат расслабленно улыбался. Они выпивали с Витькой портвейн, если родители куда-то уезжали на пару дней. Как-то привели своих герл, и брат попросил меня не выходить до утра. Но через зал лежала тропа в туалет, черт, куда мне деваться? Этот вопрос мы так и не успели обсудить. Они некоторое время сидели и пели, выпивали. Потом Метлицкий уединился со своей подругой в спальне родителей, а брат остался в зале; я слышал, как он достает раскладушку из чуланчика. Ну что ж, я превратился в одно большое пламенное ухо. Голос брата был непривычно подобострастен, льстив. Голос девушки – холоден, высокомерен. Иногда она визгливо смеялась. Брат был невиданно вежлив. «Ну, пожалуйста, – бормотал он, – пожалуйста…» Я слушал, сглатывая слюну. Как вдруг в стенку ударили. Я вздрогнул. Сивая! Наверное, случайно… не могла же она слышать через свою стенку и еще закрытую дверь нашей комнаты. А брат повторял и повторял, как попугай: «Пожалуйста… пожалуйста…» Это уже было смешно. Я заснул и проснулся в холодном поту, сразу услышал треск костлявой раскладушки. Мне нестерпимо хотелось ссать. Раскладушка разламывалась. А мой мочевой пузырь готов был взорваться. Что делать? Я уже не мог ни лежать, ни слушать. Точнее, слушать я хотел, не пропустить ни одного звука, но сил моих не было терпеть. И я встал и пошел к окошку, открыл его, выглянул на улицу. Где-то рядом у кинотеатра «Юбилейный» раздавались голоса. Но под окном было тихо, светлела стволом высокая береза у газетного ларька. Я выбрался на карниз. Этот карниз шел вдоль всего дома, внизу, на первом этаже, были парикмахерская, ателье, телевизионная мастерская, еще что-то. И я встал между буквами К и Х и оттянул трусы. Струя ударила в асфальт. Когда я с блаженством обернулся, чтобы забраться обратно, то увидел в соседнем окне за тюлевой шторой чей-то силуэт, наверное, Сивой, но, может, показалось. Я вернулся в комнату, прислушиваясь. Но в зале было тихо. Я ждал, пока до меня не донесся хмельной храп брата.
