И я рассказывал ей, как ехал на бензовозе, шофер травил байки про случаи на ледовой дороге, у него невеста-медсестра едва успела выскочить из «скорой помощи», а водитель – нет, утонул; вообще-то по дороге надо ездить с открытыми дверцами, но в такой холод? В Нижнеангарске я ночевал в гостинице; мне, правда, казалось, что попал в большой город, а это только поселок, но там много людей и машин – БАМ. Утром отправился пешком в Северобайкальск, а это далековато. Но так мне посоветовали, мол, там всегда машины идут, поймаешь. И точно, первый же лесовоз затормозил, и я быстро доехал до этого городка, нашел военкомат, вместе с другими призывниками прошел медосмотр, был признан годным к строевой службе и отпущен до апреля – мая. А возвращался поздно, никаких машин не было, шел по льду как будто по мрамору, вспоминая почему-то Еврипида, ботинки стали натирать, и я тысячу раз пожалел, что не послушался Прасолова и не надел мягкие и удобные ичиги, намотав портянки из байкового одеяла, но мне не хотелось нарушать форму… Да, вот лесным солдатом я согласен служить все двадцать пять лет и даже больше. Я посмотрел вопросительно на Кристину.
Мы помолчали.
– Ну вот, – продолжал я, так и не дождавшись ее ответа… ее согласия тоже жить здесь двадцать пять лет, – и наконец появилась «Волга», черная. Я не голосовал, они сами остановились, открыл дверцу, сел и покатил в тепле и… с музыкой.
Сорвалось с языка. Хотя я не собирался об этом говорить, чтобы не вызывать ассоциаций с нашим настройщиком – по радиоприемнику передавали концерт органной музыки, видимо, начальник был любитель или ему хорошо дремалось под нее, не знаю.
Но я не стал уточнять, какую именно музыку мы слушали, катя в «Волге» по ночному морю к далекому зареву поселка.
– Это были какие-то бонзы? – поинтересовалась Кристина.
– Наверное. Они молчали – и водитель, и пассажир в пальто, с тяжелым римским подбородком.
– Прокуратор, – сказала Кристина.
В ее взгляде, голосе сквозило какое-то беспокойство. Я смотрел на нее. Она нетерпеливо повела плечами.
– И под какую же музыку вы мчали?
Я пренебрежительно качнул головой.
– Да! – Тут я опустил ложку в тарелку и встал.
Кристина, не понимая ничего, следила за моими порывистыми движениями. Я схватил свою телогрейку, порылся в карманах, нашел квадратный флакончик духов, вернулся за стол и поставил его между дымящимися тарелками и пластами хлеба, рядом с солонкой.
– Это тебе, – сказал я, сосредоточенно глядя в тарелку, снова берясь за ложку, откусывая хлеб.
Она тут же взяла флакончик, скрутила колпачок, и аромат духов смешался с запахом хлеба и супа. Я не смотрел на Кристину и вздрогнул, когда ее лицо вдруг оказалось в невероятной близости и я ощутил прикосновение губ.
– Испугался?
– Я просто вспомнил одну ночевку в тайге.
И я рассказал ей о той ночевке, когда некто вроде бы подул мне в щеку. И Толик расценил это как забавы хозяина.
– Сон разума рождает… дуновения. Лесные люди как бы в полусне… – И неожиданно закончил: – Ради этого уже стоило ехать за тридевять земель.
Она приподняла брови.
– Эти древние сны, – сказал я, – как сны древних греков, например, Еврипида, – где их еще увидишь?
Я посмотрел на часы.
– Еще второе, – сказала Кристина, перехватив мой взгляд. – Гречневая каша с маслом… Ешь, набирайся сил после дороги.
Каша и вправду была вкусная, на молоке, с топленым коровьим маслом. Потом мы пили чай, курили.
Я дорассказал, как еще два дня дожидался летной погоды – а Светайла не пускала, – познакомился с бичом Кварцем, такая у него кличка, смотрел на томящихся эвенков, ждущих рейсов на Чару и на Север, к своим стойбищам, где бродят задумчивые олени, а на нартах покуривают трубочки старухи и патриархи, и в сияющих гулких высях мне чудилась какая-то борьба: в небе то реяли снежные заряды, то светило солнце.
И наконец северное изголовье Байкала, этого океанического младенца (а некоторые ученые утверждают, что Байкал есть зарождающийся океан), уже было внизу, «кукурузник» тарахтел в неспокойной выси, отбрасывая шмелиную тень сначала на ледовые поля, потом на склоны вечнозеленых гор с белыми глыбами неизвестных статуй, но мое сердце стучало громче моторов, и я вновь чувствовал себя персонажем какой-то неизвестной трагедии нового Еврипида. Но почему трагедии? Если только самолет не долетит, а прямо сейчас рухнет в горах… но я-то спасусь, повисну на елке, как Пенфей. Странная мысль. Как мог здесь сбыться этот причудливый сюжет Еврипида?
– Ты не знаешь, на сколько в армии дают отпуск? – спросила Кристина, сбивая пепел.
Я проследил падение серых хлопьев в треснувшее блюдце и поднял глаза на нее. Меня охватило блаженное чувство, и я тут же сообразил, что все вопросы разрешены, всё сбывается.
– Ну, на семь суток, кажется, – сказал я, стараясь не выдать себя.
– М-м.
Кристина озабоченно кивнула.
– А ты… долго собираешься… жить в этой провинции? – решился спросить я.
– Что? – переспросила она.
– Ну, здесь, в заповеднике.
Она поежилась.
