– Что, правда? – спросил я с сомнением, взглядывая на книгу.
– Ну, не то чтобы разламывается, но – потрескивает, – отозвался с легкой улыбкой Сергей.
У него и в самом деле было хрупкое здоровье. Его мучил гайморит, донимали боли в спине, он ушиб позвоночник, прыгая на лыжах с трамплина в институте, – а что же делать, если среди зрителей была его Катя. Прыгнул, хотя врачи его предупреждали о последствиях подобных предприятий: у него с детства был слабый позвоночник, сколиоз, что-то еще. Потом три месяца ходил в корсете, как дама, шутили дружки, а он-то думал – как рыцарь. Ему советовали выбрать какую-нибудь другую профессию, более спокойную, без лыж, моторок, вертолетов, лошадей. Что? Какую? Чтобы в итоге в конторе сидеть? Прасоловы – семья потомственных лесоводов. Правда, отец уже не практиковал, а теоретизировал, писал статьи и преподавал. Сергей убедил родных – клан Прасоловых: деда, бабку, дядек, занимавшихся всю жизнь лесоводством, – что изберет именно эту стезю – преподавательскую. А сам уехал на Байкал, оставив аспирантуру.
Чем-то здесь все похожи, думал я.
Все и впрямь бегуны.
– Там жратва, – сказал Сергей, – немного пригорела. Но я оставил на плите, чтобы не остывало.
Я быстро расправился с подгоревшей пшенкой, напился остывшего чая, накинул пальто, взял сигарету и вышел покурить на крыльцо. Луна снова круглила свой свет, ныряя рыбиной среди льдин-облаков прямо над горой Бедного Света. Я подумал о рыцаре бедном и улыбнулся. Вот, наверное, Прасолов смог бы исполнить эту роль. Хотя нет, безумия ему недоставало. А мне – опыта и чего-то еще…
Чего-то еще? Всего. Целой горы!..
Я вернулся, снял пальто, улегся на затрещавшую металлически койку, взял серо-зеленый том Достоевского. Сергей лежал на своей койке с прикрытыми глазами. Пошевелился, посмотрел на обложку моей книги и сказал, что вот странный цвет подобрали в издательстве. Я тоже поглядел на обложку.
– Цвет воды и дыма, – сказал я.
– Цвет припадка, – сказал Сергей.
Я с удивлением посмотрел на него.
– И так исполнено все собрание сочинений. В цвете эпилепсии.
– Ну, это еще… неизвестно, – сказал я.
– Что?
– Насчет припадка.
– Да ты посмотри внимательнее, – сказал Сергей.
– Ну… не знаю, – проговорил я, разглядывая книгу так, словно это была уже и не книга, а что-то еще, какая-то музейная вещица.
Я посмотрел вопросительно на него. Он снова прикрыл глаза.
Пауза затянулась, и я взялся было за чтение, но вдруг Прасолов заговорил.
– Я понимаю, каково тебе отправляться туда, к бичам. Вы разные люди. А нет ничего хуже, чем жить тесно персонажам с разным зарядом, скажем так.
– Да мы уже обитали вместе, – возразил я. И малодушно добавил, что и жить придется от силы месяца полтора, ну, два.
Прасолов покачал головой, помассировал, морщась, виски.
– Нет, я знаю, что это такое. И вот именно перед казармой и стоило бы пожить в тиши, относительной, конечно… но тем не менее. Я на собственной шкуре испытал прелести общаги. Учиться-то не стал под крылом папаши, в Новосибирске, поехал в Красноярск. И наша комната оказалась стеклянной банкой с фалангами и скорпионами. Наверное, и с гусеницей. – Он усмехнулся. – Короче, каждой твари по паре. Мы трагически не совпадали ни в чем. Например, музыку… Да, вот именно из-за этого у нас был вечный раздрай: Ротару, Пугачева, Битлы. Два магнитофона. Я предлагал вообще магнитофоны запечатать. Никто не согласился. Все хотели музыки. А за стенкой любитель Высоцкого, другой – азер, предпочитающий вообще музыку гор… – Прасолов скривился, махнул рукой. – В общем, знаешь, оставайся здесь до армии.
Я удивленно посмотрел на него.
– Катя, я думаю, поймет.
Ясно, что я ни мгновения не рассматривал его предложение всерьез.
Мы еще поговорили – о музыке, о Генрихе Юрченкове, о Петрове, – оказывается, он отлично играл на семиструнной гитаре фламенко, и вообще был большим любителем всего испанского, сейчас по словарям и самоучителям осваивал испанский язык. Потом я снова попытался обратиться к роману Достоевского, как всегда – подключиться к наэлектризованной питательной и мучительной среде, да как будто спутником погрузиться в некую ночь, выдвинув солнечные батареи навстречу невидимому, но мощно изливающемуся светилу.
Прасолов в ответ на мое замечание об излишней идейности героев Достоевского предложил внимательнее посмотреть вокруг. Впрочем, добавил он, идейность никто не афиширует. Ведь и у тебя наверняка что-то есть, какая-то заветная мысль, ну или мечта.
Хм, есть, согласился я, но промолчал.
Кристина. И она рядом, буквально за стенкой. Но и бесконечно далеко. «Кристина» – странное определение для моей мысли. И вообще какая же тут мысль? А на самом деле – всё, целый том мыслей, всемирная библиотека, география и поэзия с музыкой впридачу, да еще архитектура – Исаакиевского собора, например. И время, спрятанное в дедовских часах на Каменном озере. А еще театр, живопись… Вот что сейчас было моим солнцем. И оно светило куда яростнее всех сюжетов и книг.
