Я взял коробок, чиркнул спичкой и поднес огонек к сигарете. Кристина торопливо затягивалась, быстро выпускала дым, сигарета подрагивала в ее пальцах.
– Это бессмысленно, – сказала она. – Искать сейчас… Кроме этого солдата здесь же есть… есть еще люди?
– Но до него здесь не было шатунов, – ответил я.
– И ночуют шоферы, – продолжала она. – И никаких улик.
Я посмотрел на нее. Она снова прижималась спиной к печке.
– Ни против медведя, ни против человека, – сказала она, останавливая взгляд на моем полене.
Я тоже посмотрел на свое оружие в застывших бусинах смолы, поднял взгляд на Кристину. И в глаза мне бросились ее плечи, с которых сполз свитер… Мне не приходилось видеть ее в ночной рубашке… в коротковатой рубашке в горошек, открывающей белизну стройных ног, продолговатых колен. Я снова скользнул взглядом по своему оружию и вдруг обнаружил, что сижу в пальто на голое тело, в ботинках, и волоски на моих ногах вздыблены от холода и сильных чувств.
Кристина встала и пошла в комнату… и я хотел… я не хотел отрывать от нее глаз, от копны рыжих волос, чудесных лодыжек… И уже из комнаты до меня долетели отрывистые звуки, сначала я принял их за какой-то странный лисий лай, но потом догадался, что это смех.
Я шагнул к печке, открыл дверцу и забросил внутрь полено. Печной черный зев пахнул сухим теплом. В комнате все стихло. Наконец она вышла, одетая в халат, на ходу убирая волосы в хвост, отирая лицо ладонями. Повела на меня огромными и сейчас совершенно черными глазами. Села напротив и снова закурила. Я налил из чайника теплой воды в кружку, выпил залпом. И тоже взял сигарету. Мы сидели и молчали. Кристина налила воды в ту же кружку и долго пила… Ноздри ее задрожали.
– Дым… откуда-то…
Я вспомнил, что сунул в печку полено.
– Ну и хорошо! – воскликнула она. – Растопим печь и вскипятим чая.
– Я схожу за дровами, – сказал я.
– Нет, сиди, я сама, тут в сенях, хватит двух поленьев, на этой печке все быстро.
И она принесла поленья, скомкала из газеты, запалила. Мне стало жарковато в пальто.
– А что ты говорил про медведя?
– Ну что… В марте им вставать из берлог еще рано. Они просыпаются в апреле. Хотя… чего не бывает. – Я задумчиво почесал переносицу, смахнул испарину.
– Да, – сказала Кристина, – по сути дела, в подозреваемых – весь поселок, плюс приезжие.
Я растирал смолу на правой ладони.
– Нет конечно, – сама себе возразила Кристина. – Ведь не Любин муж? И не директор? Не Прасолов…
Я понюхал смолу на ладони, кивнул:
– Скоро приедет его невеста.
– И главный лесничий исключается, – продолжала Кристина.
– Почему?
– Он на коротком поводке у жены. Она контролирует каждый его шаг после того случая.
– Какого случая?
– Ты не знаешь? Он отвез практиканток из Харькова на мыс какой-то, там зимовье, и устроил баню… А жена-бухгалтерша что-то заподозрила, упросила завклубом… этого… Портнова поплыть на моторке. Тому бояться нечего, культурный работник, по другому ведомству… да и сам неравнодушен к бухгалтерше. С тех пор…
– Еврипид отдыхает.
Кристина взглянула на меня. Я снова посмотрел на свои башмаки.
– Тебе не жарко?
– Нет, – сказал я. – Я хотел спросить…
– Что? – спросила она.
Я кашлянул.
– Не помню, – сказал я.
– Значит, не важно, как говорит Любин муж Петров.
– Меня местный фатализм поражает, – сказал я.
Кристина вопросительно взглянула на меня.
– То же самое и в тайге, в зимовьях иногда вообще нет крючка, даже задвижки… подпирай… поленом.
– Полено на все случаи жизни, – проговорила Кристина, наклонясь к печке и приоткрывая дверцу. – Пора закрывать, – сказала она и, встав, дотронулась до железного уха задвижки, тут же отдернула руку, схватила тряпку и толкнула задвижку.
– Я завтра забью крюк, – пообещал я. – Надо бороться с фатализмом.
– Завтра или сегодня? – уточнила она.
– Днем, – сказал я.
– Интересно, сколько времени? Сейчас посмотрю.
Она встала и вышла в комнату, вернулась с наручными часами.
– Пожалуйста! Остановились. – Она беспомощно смотрела на меня.
– Я могу сходить… – начал я.
Но она быстро выпалила:
– А зачем знать, сколько времени? Правда?
Я подумал и кивнул. Но тут же спохватился.
– Но если доводить…
– Ничего доводить не надо, – решительно сказала она. – И никто ничего не должен знать. Зачем?
Мы замолчали. Мне было жарко, пот сбегал из подмышек. Почему-то я пытался расслышать тиканье часов. И вдруг понял, как тихо. Такую же тишину я слышал на горе, когда выпал снег. Кристина взглянула на меня.
– Пей чай.
– Нет, я лучше покурю.
– Тебе надо выспаться, – сказала она нерешительно. – Я-то могу и днем подрыхнуть…
– Ерунда, – сказал я.
Кристина сидела, поставив локти на стол, подперев одной рукой подбородок, а другой накручивала прядь волос.
– Нет, действительно… – начала она и замолчала.
– Что? – спросил я.
Она пожала плечами и со вздохом ответила, что сама не знает. Но тут же сказала, что все эти россказни наивны. Я посмотрел на нее.
– То, что мне говорили там, в Ленинграде. И вообще все, – тихо проговорила она, съеживаясь, сцепляя руки, убирая их со стола, прижимая к животу.
Я увидел, как по ее щекам скатываются капли.
– Кристина… – пробормотал я.
