В первую ночь одиночества я почти не спал. Курил, пил горчайший холодный чай, оглядывался при свете лампы, пытаясь услышать ее роптание, но та почему-то помалкивала. Включал приемник, искал Москву, «Маяк», мысленно отмерял расстояние – до Ленинграда, потом до Пскова и Каменного озера. Радиоэфир был подобен эфиру греков, где пребывали небожители. Нет, может, она еще не прилетела, думал я. И представлял огни самолета, огни городов. У белой печной стены стояла ее застеленная кровать, под нею коробка с вещами, на спинке сложенный халат. «Удивительно, – думал я, – он здесь, то есть Олег Шустов, лесник, я. Что будет дальше? Что вообще это переселение означает? Здесь я могу дотронуться до ее одежды, могу поцеловать ткань. То ли подарок, то ли насмешка». Мне казалось, что я… что дом, эта комната, воздух затоплены, пропитаны вином. На самом деле он был пропитан слабым запахом ее духов, ароматом ее волос, одежды, постели. Ее дыханием. Как будто она еще была здесь. И этот хмель был гуще любого вина. Я вставал и ходил взад-вперед, приближался к ее кровати. Потом выходил в кухню, переносил туда лампу, сидел за столом, уставившись на календарь. Вспоминал ту ночевку на Покосах, думал о Валерке, англичанке.
Быстро все произошло.
Время ускорилось, это точно.
И пространство исказилось. Теперь в нем был этот дом на берегу, где-то на западе призрак города со шпилями, а дальше некая каменная точка – и все.
Я взял тетрадку и выдрал двойной листок, нашел шариковую ручку. Надо было обо всем написать Валерке. Вот что.
Но я даже не смог просто поприветствовать его, не получилось. И читать я не мог. Книги вызывали отвращение. Течение жизни в мировой библиотеке было нарушено.
Да и вообще это все чушь собачья. Библиотека, амбарная книга, мифы, белый кит, дерево Сиф – от всего отрекаюсь, ничему не верю. Есть только одна реальность, одна правда: Кристина, мое одиночество. Я снова включил приемник, поймал Варшаву, пела Марыля Родович. Потом заговорили ведущий и женщина. Я сообразил, что это беседа с певицей. Сидел и внимательно слушал, понимая некоторые слова. Мне рисовалась какая-то странная женщина-птица. Ну, или не птица… Просто в этом языке было что-то звеняще-синичье, вот что. Мартовские синицы так же звучно бьют. Дослушав интервью до конца, я вышел на улицу, вдохнул хладный воздух, задрал голову. Было темно.
Под утро, засыпая, я думал, что Кристина уже точно долетела, и во сне увидел туманный день, громады домов проступали неясно, грозно, и во всем была какая-то обреченность.
Я ходил спотыкаясь, на работе ронял инструменты, отвечал невпопад.
Дверь снаружи так и не закрывалась, только изнутри, я вбил, как и обещал, скобу и увесистый крюк. Проломленную доску заменил. Но Кристина уже не могла спать спокойно. Просила меня быть чутче, прислушиваться. Никто больше так и не узнал о происшествии. Утром после той ночи я вернулся к себе, а Прасолов храпел; правда, говорил потом, что ему чудилась какая-то беготня всю ночь. Мне хотелось увидеться с Усмановым, я бы по его глазам все понял, но он укатил на рассвете в Улан-Удэ. Все-таки в этой езде по морю на грузовиках и автомобилях, как по Невскому проспекту, было что-то фантасмагорическое…
Допоздна я просиживал в кухне с Кристиной, слушая ее голос или рассказывая свои лесные истории, и электростанция умолкала, а мы продолжали сидеть при лампе, и я радовался, что никто нам не мешает. Как вдруг пришла эта телеграмма. Хотя Кристина утверждала, что никто не знает, где она. У нее произошла какая-то крупная ссора с родителями, и она бросила все и уехала, не оставив им адреса. Решила жить своим умом. Как же ее нашли? Кристина не знала. Я – тем более.
Мы распрощались на аэродроме под взглядами Светайлы, и теперь мне оставалось только строить различные предположения. Иногда я начинал думать, что все это кем-то подстроено. Оставалось выяснить, кем и зачем.
Вокруг что-то происходило, клубилось. И мне вспоминался Еврипид с фокусами Диониса. И я даже думал, что эта телеграмма – один из подобных фокусов. К чему? Зачем? Я ломал голову. И чувствовал себя полным придурком. Какой Дионис? Может, скоро я окажусь на елке? Со мной происходили какие-то физические изменения – абсолютно точно. С каждым утром я становился другим.
Ребята озадаченно поглядывали на меня, Гришка принюхивался. Он уже несколько дней – после очередного профсоюзного собрания, постановившего отправить его на принудительное лечение в случае срыва, – был в завязе и раздражался по пустякам, болезненно воспринимал любые намеки на спиртное; то же и толстяк Антонов, тунгус Миша Мальчакитов – над этими нависала угроза исключения из комсомола.
Наконец Гришка не выдержал.
– Ты чем закусываешь?
Я не мог скрыть идиотской улыбки.
– Чем?.. Ничем.
Разноглазый Кузьмич, вызванный с кордона на работы по возведению «Орбиты» – телестанции, с любопытством взглянул на меня.
– Может, он получил доступ в медпункт? – хрипло произнес он.
Гришка хлопнул себя по лбу – и к нему прилипла стружка.
– Точно! А ну, колись, чем балуешься? И как подкатился под Тамару?
