Мой сиплый голос прозвучал довольно холодно, и Вася, хмыкнув с досадой, пустился в полемику:
— Алка… ты как маленькая… это же шутка! Ничего такого я про нас Ольге не говорил. Сказал, что мы приболели.
— Вместе, да? В одной квартире?!
— Это с ума по отдельности сходят, а гриппом как раз вместе болеют. Алюсь, ну хватит, — тихо произнес он примирительным тоном, снова привлекая меня к себе. — Никуда ты не поедешь. Садись давай за стол, будем кофе пить, колбасу есть… у нас целый день свободен. Я вечером сам тебя домой отвезу, если тебе так туда приспичило. Ну что с тобой?
— Вась, я все-таки поеду, — твердо ответила я.
Никитин как-то тяжело, по-стариковски, вздохнул и отвернулся к окну.
— Как угодно, — сухо произнес он.
Я вышла из кухни в коридор и принялась обувать свои узкие сапоги из дешевого, под лакированную кожу, текстиля. Если я быстро не поймаю такси, то ноги у меня наверняка застынут. Словно угадав мои мысли, в коридоре появился угрюмый Вася.
— Дать тебе денег на такси? — спросил он.
— Спасибо, у меня есть.
Стараясь не смотреть на Никитина, я схватила с вешалки свою норковую курточку и сумку, стремительно выскочила на площадку и вызвала лифт. Его двери тут же раздвинулись перед моим носом. Я вошла в кабину и, пока ехала с восьмого этажа на первый, успела застегнуть куртку и даже накрасила губы, мысленно посетовав на то, что так и не удосужилась умыть свою бесстыжую похмельную морду. Сравнительно быстро поймала машину и уже через полчаса была дома.
Усевшись прямо на коврик у входной двери, избавилась от идиотской обуви. Как я вчера в этих крагах в клубе скакала, ума не приложу. Потом, поднявшись, сбросила на пол несчастную норку и побрела в комнату, где меня еще со вчерашнего дня сиротливо ожидал мой верный четвероногий друг — диван. Я отключила телефон, потом нашла в сумке сотовый и тоже вырубила его к чертовой бабушке. В квартире царил полумрак — из-за плотно задернутых штор, которые я все мечтала поменять на жалюзи, после того как сделаю ремонт. Боже, какой еще на фиг ремонт! Я упала лицом на диванную подушку и провалилась в сновидения.
Проснулась я в кромешной темноте. Осторожно, на ощупь, нашла шнур и выключатель, включила торшер возле дивана. Электронные часы показывали семь вечера. Я решила принять ванну и, пока набиралась вода, пошла на кухню ставить чайник. В холодильнике отыскались, как в песне, два кусочка вареной колбасы, в хлебнице обнаружилась скукоженная горбушка черного хлеба. Вот она, жизнь холостяцкая…
Я ведь знала, что потом будет именно так — сожаления, угрызения совести, пустота в душе, — когда мечтала о нем. Да еще все вышло как-то банально — переспали по пьянке. Совсем не этого я хотела. Ну ладно бы с кем-то другим, но не с Никитиным, который всегда мне казался чуть ли не богом. Понятное дело, он меня не любит, просто ему нужно было утешиться с кем-то, снять стресс, может быть, отомстить своей жене. Хорошо, утешился — зачем тогда уговаривать меня остаться? Из джентльменской вежливости? Нет, его вежливости я точно не вынесу!
Но где-то в глубинах неподвластного мне подсознания уже запечатлелось воспоминание о наслаждении. Мы занимались любовью в пьяном угаре, и в этом было что-то первобытное, животное. Потом уснули в изнеможении, потому что уже не было сил идти в душ. Я почему-то всегда считала, что испытывать оргазм можно только на белоснежной крахмальной простыни, после символического ужина с шампанским при свечах и долгой прелюдии. Впрочем, если бы тогда, по весне, когда мы пили пиво на скамейке и Никитин уговаривал меня не увольняться… я клянусь: захоти он — отдалась бы ему средь бела дня, на лавочке, после бутылки пива.
Как там говорят: не буди лиха, пока тихо? Поаккуратнее с мечтами, они иногда сбываются… Ну вот, теперь я знаю, как он целуется, какой он в постели и какая он сволочь. Я закрыла воду в ванне, разделась и погрузилась в густую ароматную пену, стараясь смыть свой ночной позор.
Утром, двадцать пятого декабря, я пришла на работу в приподнятом настроении. Дело в том, что вчера мне удалось-таки купить, совсем недорого, дивной красоты платье, и проблема с прикидом для корпоративной вечеринки, до которой — о ужас! — оставалось три дня, была решена. У меня есть платье! А это, согласитесь, немало.
Но радость от приобретения шикарного вечернего туалета была бы неполной, если бы не еще одно счастливое событие, которое внесло в мою мятущуюся душу покой и умиротворение. Всеволод, мой злой гений, мучитель, гонитель и сатрап, наконец-то разродился. На двенадцать дня мы назначили задаток, чему я была несказанно рада.
