Десять минут спустя, нагруженная двумя пакетами пластиковых контейнеров со всевозможными угощениями, Либби еще раз попрощалась и вышла за калитку.
– Мы с мальчиками проводим тебя до машины, – вызвался Коултон.
– Не стоит из-за этого отрываться от ужина.
– Им все равно долго за столом не усидеть, – усмехнулся Коултон. – Даже чудо, что они ничего еще не разбили и не пролили.
Мальчишки с собаками впереди выскочили из сада и весело помчались через лужайку в направлении машины Либби. Солнце уже низко склонилось к горизонту. Чем дальше Либби уходила от Лофтон с ее неприкрытой надменностью, тем комфортнее себя ощущала. Она явно была чужой на этом ужине.
Как будто прочитав ее мысли, Коултон сказал:
– У Лофтон уже сейчас чересчур развилось адвокатское мышление. Она постоянно задает вопросы и ко всему ищет доводы и аргументы.
– Не сомневаюсь, ее ждет большой успех.
Либби нажала кнопочку на брелоке, и замки на дверях машины открылись. Джефф с Сэмом метнулись к водительской дверце и, оба схватившись за ручку, стали биться за право ее открыть.
– Джефф, уступи Сэму, – сказал Коултон.
– Но я тоже хочу ее открыть, – уперся Джефф.
– А не мог бы ты открыть для меня багажник? – нашлась Либби. – Мне надо погрузить туда всю эту еду.
Тогда Джефф отпустил ручку водительской двери, и Либби указала ему на кнопку, что поднимала заднюю дверь. С самым что ни на есть сосредоточенным лицом Джефф нажал на кнопку и отступил на шаг, наблюдая, как багажник открывается.
– Молодец! – похвалила Либби.
Коултон помог ей поместить пакеты в багажник:
– В ближайшие несколько дней ты точно не проголодаешься.
– Или недель, – усмехнулась она.
Мальчики подбежали к отцу, и Либби каждому из них пожала руку:
– Благодарю вас, юные джентльмены, за чудесный ужин. Для меня это было истинное удовольствие.
Мальчишки пожали ей руку, хихикая.
Либби подняла взгляд на Коултона и тут же ощутила, как в ней вновь поднимается волна желания. Улыбка ее немного потускнела. Как это снова пришло не вовремя!
– Было замечательно, – молвила она, садясь за руль.
– До встречи, – сказал Коултон.
Убедившись, что в дверях нет ничьих маленьких вездесущих пальчиков, он захлопнул за ней дверцу.
Либби завела двигатель и опустила водительское стекло:
– Когда мне лучше приехать пофотографировать оранжерею? Что-нибудь интересное на этой неделе намечается?
– Замена стекол, выемка камней пола. Ничего интересного.
– Если что изменится, дай мне знать. Я хочу это запечатлеть.
– Обязательно.
Отъезжая, Либби посмотрела в зеркало заднего вида и увидела, что мальчишки, подпрыгивая, машут ей руками. Она коротко бибикнула и помахала им в ответ.
Катя по дороге в город, Либби затруднялась сказать, удался ли у нее минувший вечер или обернулся ужасной неловкостью.
Пятнадцать минут спустя она въехала на парковочную площадку перед своим домом. Выбравшись из машины, отнесла контейнеры на кухню и все до единого переправила в полупустой холодильник. Затем, движимая возбужденной непоседливостью вследствие избытка кофеина, Либби вышла через заднюю дверь. Внезапно ей стало любопытно заглянуть в сарай и проверить, там ли по-прежнему хранится ее старенькое фотоснаряжение.
Либби прошла через большой задний двор, ступая с плитки на плитку, пока не добралась до сарая. Хотя они и жили почти что в самом центре города, участок у них был размером почти с акр[7]. Когда Либби было пять лет, отец соорудил большой и просторный сарай для инструментов, и в планах у него было оборудовать там впоследствии столярную мастерскую. Когда же он установил в новом сарае телевизор с удобным креслом, еще даже не успев купить себе первую пилу, мама объявила это место «мужской берлогой».
Отец так никогда и не занялся столярными работами. Его медицинская практика с загрузкой по восемьдесят-девяносто часов в неделю делала это попросту неисполнимым. Но когда Либби выискала на блошином рынке свою первую складную ретрофотокамеру с мехами и притащила ее домой, отец поставил ее аппарат в сарае. Мало-помалу Либби обзавелась и другим оборудованием – в частности, бачком для проявления пленки, фотоувеличителем, рабочим столом, лотками для химических реактивов. И после года накопления всяческого снаряжения и кропотливого изготовления фотографий во время летних и прочих каникул от «мужской берлоги» там не осталось и следа. Сарай превратился в ее личную фотостудию.
Либби включила свет и с удовольствием отметила, что отец оставил все на своих местах. Более того, он накрыл ее оборудование белыми простынками, чтобы защитить от пыли.
Потянув за материю, Либби сняла простыню с фотоувеличителя, выпущенного еще в семидесятые годы. В то лето, когда не стало матери, это был ее любимый друг и товарищ. Она много часов провела тогда в потемках, печатая и проявляя фотографии, которые сейчас Либби вряд ли бы назвала произведением искусства. Но тогда, в то лето искусство вовсе не являлось для нее целью. Это был способ переключиться с мыслей о матери.
