– Но полезны. – Вивенький встал. – Скажу тебе одно: сейчас мы боимся, что нас ограбят и побьют, но поверь моему чутью: когда придет русский Наполеон или Урщух, мы станем
– Слыхал.
– Ее захватили в собственном поместье. Сначала выкололи глаза, потом отрубили ноги, руки… ну а потом вместе с креслом бросили в яму, закидали землей и сплясали на том месте, утрамбовав могилу. Из-под земли доносились ее крики, а они пели и плясали…
Они помолчали.
– Это правда, что друга твоей матушки убили? Павла Ивановича… фамилию забыл…
– Уствольский. Не повезло бедняге. Да, Георгий! Все хотел спросить, откуда у тебя этот перстень с драконом? Такой же был у моего папеньки…
– Шурочка купила в Париже у антиквара. Наверное, не такая уж и редкость…
– Наверное… Думаю, пригласили тебя в комиссию из-за твоего прибора… инспектор лжи? Или как он там называется? Полезная штука? Слыхал, военная контрразведка была довольна…
– Тебе-то откуда знать о контрразведке?
– Ты даже вообразить не можешь, какие широкие знакомства у издателей. Пойдем спать, что ли…
Шурочка не шелохнулась, когда он лег рядом, но через минуту вдруг проговорила:
– Я еще вполне способна к родам. Могу родить хотя бы двоих-троих… или четверых – девочку и троих мальчиков…
Георгий нащупал ее руку, сжал и со счастливым вздохом погрузился в сон.
За годы Гражданской войны Георгий Преториус многому научился – спать стоя, греться в снегу, стрелять на скаку, мочиться лежа, лечиться спиртом, жрать сало, докуривать за товарищем, притворяться мертвым, не думать о прошлом – и был уверен, что его уже нельзя ничем обрадовать, огорчить или удивить.
Но встреча с Шурочкой в Севастополе ноября 1920 года потрясла его.
Они встретились в тюремной камере, где ждали расстрела офицеры, адвокаты, проститутки, монахини и контрабандисты.
Шурочка была не в себе и не сразу узнала мужа. Когда разум ее прояснялся, она рассказывала о своих скитаниях после гибели Георгия-младшего, о Харькове и Киеве, о севастопольском публичном доме «Утопия», который содержал Вивенький, насиловавший ее почти каждый день и злившийся, что ему приходится выступать в роли труположца, а потом снова впадала в тихое безумие…
Все, что она сохранила из прежней жизни, – клочок холста, огрызок старинной картины, на котором можно было разглядеть фрагмент лица рыжеволосой красавицы.
Оказавшись между тем светом и этим, она выбрала свет.
Георгий пытался расспрашивать ее о том, что произошло весной семнадцатого в Знаменке, но Шурочка только улыбалась той странной, той волшебной улыбкой, как в те дни, когда они впервые познали друг друга в садах Виверны.
Они часами лежали неподвижно на соломе, рука в руку, и Георгию было тепло при мысли, что теперь они снова принадлежали друг другу целиком, до ногтей и ресниц.
Рядом с ними заходился кашлем бывший петербургский студент Мишель Малиновский, который от скуки и по извечной русской привычке изливал душу.
– Будущее, прекрасное будущее, кто ж мог знать тогда, что к нему придется добираться через моря крови! Через
– У Фомы Аквинского Бог видит события прошлого, настоящего и будущего в едином Сейчас, – проговорил Преториус. – Богу можно только позавидовать – Он не может сойти с ума…
– Осенью шестнадцатого, – продолжал Мишель, – я влюбился без памяти, ее звали Ольгой, однажды я увидел, как она, поддернув юбку, подтягивает чулок… Она думала, что никто не видит, а я видел и чуть не сошел с ума от нежности… Где-то сейчас ее сладкая ножка? В Париже? В братской могиле? Обглодана диким зверем? Неужели мы это заслужили? Батюшка говорил, что
– Со времен Платона говорят про строй души, но душа – это выведение из строя во всех смыслах, полное расстройство. Вы обнаруживаете в себе душу, лишь пережив боль. Какого же избавления вы хотите, Мишель?
– А вы, Георгий Владимирович, разве вас не заботит судьба России? О чем вы думаете?
