– Давным-давно я читал в каких-то мемуарах о Великой французской революции об аристократе, который – а его вот-вот должны были казнить – у гильотины сделал выговор палачу, надевшему рубашку с грязным воротничком. Как я понял, эта деталь была призвана подчеркнуть незаурядное мужество аристократа, не утратившего самообладания даже перед лицом смерти. Но мне кажется, дело тут в том, что человек не в силах постоянно находиться в состоянии ужаса. С какого-то момента ужас начинает распадаться на фрагменты, мелочи, становится не то чтобы привычным, а утрачивает масштаб, снижается до грязного воротничка, отвлекая от страха смерти, который растворяется в деталях… Это не философское рассуждение, Мишель, а просто – нечто
Мишель боялся смерти и на время умолкал.
Расстрел все откладывался.
Часовые на вопрос о причинах отсрочки отвечали одно и то же:
– Приедет Мадам Галифе – расстреляют, не бойсь.
Преториус сидел на соломе, привалившись спиной к стене, держал Шурочку за руку и думал о прошлом, которого теперь не боялся.
Они надеялись прожить в Знаменке месяца два-три, но Вивенький уехал через неделю, а на следующий день явился Куницын, бывший начальник Георгия.
– Готов был на край света за вами ехать, Георгий Владимирович, – сказал он. – Выручайте, друг мой. Комиссия вязнет, никто по-настоящему не понимает, чем сыскная полиция отличается от политической, и всех пытаются стричь под одну гребенку. Да и дела-то от силы на неделю, ну на две. Мы, слава богу, уберегли свою картотеку, а вот охранка пострадала. На них бандами нападали, со стрельбой, с гранатами, а как-то раз даже с пулеметом – рвались в архив. Ну и народ побили, и пограбили: пропали многие бумаги из секретного делопроизводства. – Он понизил голос. – Видать, кто-то из новых героев боялся разоблачения. – Вздохнул. – Жаль, если невинные люди пострадают за то, что ловили убийц да разбойников…
Дело, однако, затянулось, и в Знаменку он выбрался только в середине апреля.
Увидев в воротах Вивенького и троих типов в котелках, Георгий почувствовал неладное.
– Беда, Преториус, – сквозь зубы проговорил Вивенький. – Все убиты. Все. – Заступил Георгию дорогу. – Да постой же! Выслушай!
Преториус обошел его и бегом бросился к флигелю.
– Их там нет! – крикнул Вивенький. – Да остановите же вы его, черти!
Типы в котелках только переглянулись, но с места не тронулись.
Георгий обошел комнаты, забрызганные кровью, вернулся во двор, опустился на скамейку, закурил.
Вивенький сел рядом и стал рассказывать, глядя в землю.
Беда пришла откуда не ждали. Вынырнула из небытия немая вдова Осота, да не одна – привела с собой толпу пьяных дезертиров. Может быть, она их и напоила. Ворвались в имение, открыли пальбу. Убили Сафо, убили ее детей, убили Георгия-младшего, убили няньку и горничную. Шурочки среди убитых не оказалось.
Анастасия, внучка покойной домоправительницы, которая жила в комнатке наверху, спряталась в кустах за старой баней и все видела и слышала.
Пьяные дезертиры не стали обыскивать сад, пограбили и ушли.
– Где она?
– Никто не знает, – ответил Вивенький. – Анастасия видела в поле какую-то женщину, направлявшуюся к лесу, говорит, похожа на Шурочку, но поди знай…
– А эта вдова Осота… как ее? Маруся?
– С ней покончено.
– Сами? Без суда?
Вивенький посмотрел на него со злобой.
– Ты с ума, наверное, сошел, Преториус. Сейчас кто прав, тот и суд. А прав – я. – Помолчал. – Сафо была формой моей жизни, ее границами… последней границей… Понимаешь?
– Пытаюсь…
Вивенький хотел сказать что-то еще, но не сказал.
Похоронив Георгия-младшего, Преториус пустился на поиски Шурочки, но они оказались безрезультатными.
22 ноября, в понедельник, дверь в камере распахнулась, и часовой крикнул:
– Кто тут Преториус? Ты Преториус? Выходи!
Поцеловав Шурочку, он провел ладонью по встрепанной голове Мишеля и вышел.
– Мадам Галифе явилась, – сказал часовой, – так что не бойсь, у нее все быстро…
– Комиссарша?
– Из Чека она. Шевелись, барин!
На двери, перед которой они остановились, было написано мелом «ВЧК».
Пропустив Преториуса вперед, часовой доложил:
– Гражданин Преториус по вашему приказанию…
– Свободен!
Когда часовой закрыл за собой дверь, Мадам Галифе вышла из-за стола на свет и остановилась в шаге от Преториуса. Половина ее лица была скрыта черной повязкой.
– Редкая у тебя фамилия, – сказала она. – Здравствуй, Жорж.
– Варвара, боже мой… – Он покачал головой. – Извини, отвык удивляться… Рад, что ты жива…
– Хорошие врачи.
– Чем же ты занималась все эти годы?
– Жила. А ты?
– Пытался жить.
– И что дальше?
– Об этом, наверное, тебе лучше знать.
Варвара фыркнула.
– Здесь со мной Шурочка, жена… Александра Яковлевна… Три года ее искал, наконец встретил… Бывают же чудеса…
– У Шурочки твоя фамилия?
– Да, но у вас она записалась под девичьей – Одново.
Варвара прерывисто вздохнула, усмехнулась.
Значит, когда Эринна и Коринна в Ницце рассказывали друг дружке о своих любовниках, они вели речь об одном и том же человеке – Георгии Преториусе.
