Он схватил жену. Прижал плечами к стене.
— Да, я ревную. А почему нет? О да, я ревную к Эшли Уилксу. К нему, к его породе. Мне известно, что он честен и благороден. И это, моя дорогая, самое большее, что я могу сказать тебе — или самому себе — по этому поводу. А мы не джентльмены, честью не обладаем, так ведь? Вот почему мы вечно зеленеем, как лавровый куст.
Ретт пошел за графином, и она в этот момент попыталась удрать.
Муж поймал ее у подножия лестницы. Руки скользнули под пеньюар по мягкой, гладкой коже.
Он хрипло прошептал:
— Ты выгнала меня из города, а сама бегала за Эшли. Ей-богу, в эту ночь нас будет в кровати только двое!
Ретт поднял ее и понес по широкой лестнице большого дома, который он выстроил для своей невесты. Скарлетт дрожала, зачарованная его яростью. На площадке она набрала воздуха, чтобы закричать, но он зажал ей рот своими губами. Скарлетт была его созданием; он воспитал ее, обучил, посвятил себя ей. Она принадлежала ему, и он вправе делать с ней все, что захочет.
Батлер понес ее наверх, в темноту. Дыхание их смешалось.
У себя в спальне она раскрылась навстречу ему, словно цветок, а он растоптал этот цветок. Даже когда она позволила себе отдаться во власть любовного пыла, это не смогло утолить его голод.
Несколько часов спустя Ретт поднялся с постели, где спала обессиленная Скарлетт. Он не знал, кто был победителем, а кто — жертвой. Глаза воспалились, губы горели, язык распух, тело было липким от пота, своего и ее. Он пах женщиной, которой овладел насильно.
— Господи, — прошептал Ретт Батлер, — я совсем как мой отец.
Когда родители Бонни Блу ссорились — а делали они это ужасно часто, — дом переполнялся злобой, и Бонни прижимала ладошки к ушам, чтобы ничего не слышать. Вчера был особенно плохой день. Взрослые собирались на праздник к тете Мелли, и Бонни думала, что все будут веселые, но днем на заднее крыльцо пришел Большой Сэм, и когда Мамушка услышала его рассказ, лицо у нее стало грустным, а очень скоро и у всех слуг стали грустные лица. Хотя они ничего не говорили Бонни, она понимала, что случилось что-то плохое.
Мама пришла домой и спряталась в спальне; потом вернулся папа Ретт и заставил ее пойти к тете Мелли на праздник. Бонни знала, что мама не хотела идти, но папа заставил.
В ту ночь Бонни не могла заснуть, а когда услышала внизу громкие голоса, приоткрыла дверь и увидела в щелочку, как папа Ретт несет маму наверх, как будто она малышка. Они целовались. Хорошо бы они помирились и больше не ссорились.
На следующий день мама спустилась только к ужину, веселой, как киска, которую угостили свежими сливками, а папа Ретт ушел. На вопрос Бонни, когда он придет, мама таинственно улыбнулась.
— Когда перестанет чувствовать себя виноватым, радость моя.
Весь вечер она мурлыкала себе под нос, а после ужина достала стереограф. Уэйд, Элла и Бонни уселись вместе с ней на диван и по очереди смотрели картинки — большую реку в Китае и китайцев в шляпах, похожих на перевернутые миски.
Мама надеялась, что папа Ретт вернется домой, но он не пришел. Ни в этот день, ни на следующий, ни на третий. Мама перестала напевать и всем отвечала коротко, а когда Уэйд предложил вытащить стереограф и посмотреть картинки, то раскричалась.
Наконец папа Ретт вернулся, и они опять поругались — хуже некуда! Папа так разозлился на маму, что бросил сигару на ковер в гостиной, отчего провонял весь дом!
А потом Мамушка, притворяясь веселой, сложила одежду Бонни и сказала, что Бонни сейчас ненадолго уедет вместе с папой, но ее глаза в морщинках были грустные.
— Мамушка, — спросила Бонни, — а что такое развод?
— И думать забудь! Ничего такого они не сотворят!
Когда Мамушка вздыхала, она вся колыхалась.
На вокзале их ждала Красотка Уотлинг.
Когда Бонни познакомили с Красоткой — это имя Бонни часто слышала, когда мама злилась, — девочка, отпрянув, спросила:
— А вы правда падшая женщина?
Улыбка на лице Красотки поблекла, затем вновь расцвела.
— Ну, милая, похоже, так и есть.
— А откуда вы упали? — спросила Бонни.
— Не с очень большой высоты, милочка. Так я думаю.
И Красотка, взяв девочку за руку, помогла ей подняться в пульмановский вагон.
Бонни была в восторге от поезда. Она никак не могла понять, как кушетки превращаются в кровати, и не успокоилась, пока три раза не заставила проводника их сложить и разложить.
Бонни Блу знала, что ее мама — самая красивая на всем белом свете; королевы на картинках в книжках все были точь-в-точь как мама. А папа Ретт был самым добрым, самым умным, самым веселым и еще на лошади скакал лучше всех. Пожалуй, его черный конь даже обогнал бы ее пони!
И еще она знала, что родители любят ее и друг дружку. Так почему же они не могут так прямо и сказать и больше не ругаться?
Но то было прежде, а сейчас Бонни носилась по всему вагону, а Присси пыталась ее поймать.
— Осторожней, стол! Не выходи за ту дверь! Мы въезжаем в туннель! Закрой глазки!
