Раздался сухой щелчок, револьвер дал осечку. Мигель с недоумением смотрел на оружие, не веря своим глазам.
Ретт Батлер, моментально воспользовавшись замешательством, подпрыгнул, ухватился руками за балку и ударил двумя ногами Мигеля Кастильо в грудь.
Револьвер выстрелил, но пуля вошла в потолок, а Мигель Кастильо, качнувшись, вывалился из окна. Послышался грохот ломающегося навеса и проклятья.
Через несколько секунд Мигель Кастильо уже вновь стоял на ногах. Он, как кошка, убегающая от собаки, вскарабкался по дощатой стене и очутился на нешироком карнизе второго этажа.
Когда он вскочил в номер, Ретта там уже не было, только пустая веревочная петля раскачивалась из стороны в сторону.
— Дьявол! — взревел Мигель Кастильо, размахивая револьвером. — Я тебя все равно найду! Я отыщу!
Он бросился к окну и увидел, как мчится по улице вороной жеребец, унося на себе Ретта Батлера.
Мигель Кастильо хотя и понимал, что все равно не сможет достать его из револьвера на таком расстоянии, выстрелил пять раз лишь для того, чтобы на душе стало легче.
— Я все равно тебя достану! — кричал Мигель Кастильо, потрясая разряженным револьвером над головой. — Сукин ты сын! И мать твоя шлюха! Слышишь, Ретт, мать твоя была шлюхой!
Мигель осмотрелся. Пояса с кобурой и револьвера в номере уже не было.
Он пнул ногой табурет, стоявший под петлей, и в сердцах принялся топтать его сапогами. Ни в чем не повинная мебель трещала, разваливаясь на части.
Немного успокоившись, Мигель подвинул стол, залез на него, но все равно его маленького роста было недостаточно, чтобы дотянуться до балки. Подпрыгивая и повисая на балке, Мигель умудрился открутить туго завязанный узел и снять петлю.
Он любовно скрутил веревку и спрятал под пончо, как будто это была величайшая ценность, святая реликвия.
Мигель спустился вниз, туда, где его напарник держал под прицелом хозяина и хозяйку салуна.
— Виски, — сказал Мигель, зло ткнув хозяина стволом разряженного револьвера прямо в живот.
Тот бросился к прилавку и вытащил граненую бутылку.
Мигель принялся жадно пить прямо из горлышка.
— А где мой брат? — поинтересовался мексиканец.
— Твой Антонио идиот и придурок, — бросил Мигель, отрываясь от горлышка. — Ему не надо было носить шпоры.
— При чем тут шпоры? — глядя на свои сапоги, спросил молодой мексиканец.
— Они у него слишком громко звенели, поэтому он получил пулю в лоб.
Молодой мексиканец, грохоча сапогами, бросился наверх.
А Мигель Кастильо вышел на крыльцо, сел на коня и помчался в ту сторону, где исчез Ретт Батлер.
Не тем человеком был Мигель Кастильо, чтобы простить обиду кому бы то ни было, тем более, такую обиду, какую нанес ему Ретт Батлер.
«Да кто такой этот Ретт Батлер? — спрашивал сам себя Мигель мчась верхом на лошади во весь отпор. — Какой-то мальчишка, его же в наших краях никто не знает, он никому не известен. Единственное, что он умеет делать — так это стрелять, и то…»
Мигель Кастильо вздрогнул, вспомнив, как петля затянулась вокруг его шеи.
«И то стреляет не всегда метко, тем более, потом он меня бросил, бросил среди пустыни без глотка воды, и я чуть не сдох под этим проклятым солнцем.
А этот страшный сон, эти тысячи крыс, которых я видел, когда потерял сознание…
И во всем этом виноват Ретт Батлер, я обязательно должен его найти, во что бы то ни стало — и пристрелить. А лучше я его не пристрелю, а поступлю так, как он поступил со мной», — и Мигель Кастильо злорадно усмехнулся.
Его воображение принялось рисовать страшные картины мучений Ретта Батлера среди выжженной солнцем пустыни.
«Я затащу его куда-нибудь очень далеко, миль за сто, а лучше за двести от человеческого жилья и брошу.
Пусть подыхает как последний шелудивый пес, как предатель, ведь предателям не место на земле».
Горячая испанская кровь кипела в жилах Мигеля Кастильо. Она стучала в висках, сердце глухо отзывалось в ответ.
«Догнать! Догнать мерзавца и отомстить!»
И он пришпоривал свою лошадь, вглядываясь в пыльную, выжженную солнцем пустыню.
«Он мог поехать только по этой дороге, ведь она одна ведет из города. Ему в этой пустыне не выжить, он должен ехать только от одного городка к другому и обязательно к ближайшему, а это как раз по дороге», — и Мигель Кастильо вновь пришпорил свою лошадь, продолжая вглядываться в белую ленту дороги, привстав на стременах.
Солнце палило нещадно.
Но широкополое сомбреро скрывало лицо, и палящие лучи не жгли голову.
«Наверное, этот Ретт Батлер думает, что он неуловим. Может быть, для кого-нибудь другого он и неуловим, но не для меня.
К черту!
Кто он такой, этот Ретт Батлер?
Ведь за его голову никто не даст даже сотни долларов, а моя голова, — Мигель Кастильо поправил сомбреро, — как-никак стоит три тысячи долларов, а это немалые деньги».
На обочине дороги Мигель Кастильо увидел обуглившиеся головешки.
Он остановил лошадь, спрыгнул на землю и, подойдя к кострищу, положил свою ладонь на него. Пепел был холодным.
