Один я, Мигель Кастильо, не боюсь этого пекла, потому что я уже однажды прошелся по пустыне. Тогда у меня не было воды, — он похлопал рукой по флягам и те отозвались глухим звуком, — а сейчас она у меня есть, и я преспокойненько доберусь, куда мне надо, а по дороге посмотрю, как ты, Ретт, будешь подыхать.
Батлер тяжело вздохнул.
— Хотя, — задумался Мигель, — если ты последуешь собственному совету и будешь дышать экономно, может быть, доберешься, хотя сто миль — это немного больше, чем семьдесят. Но и ты моложе меня, к тому же, на твоей шее Нет петли. Так что дыши экономнее, Ретт, и может быть доберешься.
Батлер сделал еще несколько шагов, а Мигель крикнул:
— Если хочешь, я могу подарить тебе петлю, правда, сделаю это в середине пути. Но там ты не найдешь ни одного дерева, чтобы повеситься с горя как Иуда. Ведь ты предал меня и бросил умирать в пустыне. Так что, Ретт, все справедливо и не нужно на меня обижаться.
Ретт Батлер упрямо шагал по пустыне, стараясь не показывать своей усталости. Он не хотел, чтобы этот коротышка смеялся над ним и издевался.
Он хотел умереть гордо и достойно рода Батлеров.
Но Мигель явно скучал. Ему не терпелось поделиться своими мыслями и своей радостью, а то, что Ретт Батлер не мог разделить его радости, Мигеля ничуть не смущало.
— Сто миль — это не такое уж большое расстояние, — принялся рассуждать мексиканец. — С каждым шагом оно сокращается и у тебя остается все больше и больше шансов выжить. Правда, и вода из тебя испаряется, Ретт, с такой же скоростью. Нет, — задумался Мигель, — наверное, быстрее.
Ретт запахнул полы плаща, уже с трудом передвигая заплетающиеся ноги по пыльной дороге.
Да и дорогой это можно было назвать лишь с трудом. Она петляла между камнями, то и дело терялась в пыли, взбиралась на вершины холмов.
А за Реттом неотступно следовал Мигель.
Он уже даже не говорил, куда надо идти, он тоже устал.
Изредка Ретт слышал, как хлопает пробка фляги, как журчит и стекает вода в широко раскрытый рот Мигеля Кастильо.
— Эй, Ретт, посмотри, — кричал тогда мексиканец, — может быть, хоть вид воды принесет тебе облегчение. Ну что же ты не хочешь смотреть?
— Отвяжись, я иду по своим делам, — хрипло отвечал ему Ретт Батлер, облизывая пересохшие губы.
— Ты еще скажи, Ретт, что вышел прогуляться перед ужином или что идешь на свидание, — Мигель хохотал. — А вообще-то, Ретт, ты и в самом деле, идешь на свидание со своей возлюбленной. И знаешь, Ретт, как ее зовут? — мексиканец вновь заливался хохотом. — Ее зовут костлявая смерть. Слышишь, Батлер, твоя любовница — костлявая смерть и она ждет тебя за вершиной вон того холма. Это не так уж далеко, мили четыре, не больше, так что поспеши, Батлер.
Ретт плюнул бы в лицо Мигелю, но не было слюны, и он вновь и вновь пытался себя обмануть, делая глотательные движения, но уже саднило от сухости в горле.
Батлеру казалось, что он весь высох, превратился в мумию.
Он уже даже не задумывался над тем, идет или нет. Тело стало существовать отдельно от него, и временами Ретт Батлер удивлялся тому, что еще двигается. Ведь время от времени он впадал в забытье, рассудок мутнел, перед глазами проплывали цветные круги и змеились светящиеся полосы.
До холма оставалось не так уж много и почему-то Ретт Батлер поверил в слова Мигеля Кастильо. Ему казалось, что там, за гребнем, его поджидает смерть — и теперь она казалась ему желанной. Ему хотелось, чтобы кончились мучения, чтобы перестало палить солнце.
Он ступал, увязая в пыли на полусогнутых ногах. У него даже не было сил, чтобы поднять руку и смахнуть с ресниц пыль.
Мир перед ним расплывался, но не от слез, пересыхали даже глаза. И когда Ретт моргал, веки больно резали глазные яблоки.
Когда Батлер падал, то Мигель, абсолютно равнодушный к происходящему, останавливал коня и терпеливо ждал, когда Ретт поднимется.
— Ну, теперь вперед! — указывая стволом револьвера направление, неизменно повторял Мигель пришедшему в себя Батлеру. — Уже осталось совсем немного. Еще потерпи, Ретт, извини, что заставляю тебя страдать, но ты не прошел еще и сорока миль, а мне довелось пройти семьдесят.
Солнце уже обожгло лицо и руки Ретту, он чувствовал, как потрескалась его кожа, но ничего не мог поделать, ведь закрыть голову было нечем.
Он вновь упал на колени, но упрямо полз вперед, ведь отсюда уже начинался склон холма.
Солнце стояло уже довольно низко, и этот крутой склон находился в тени.
Ретт вздохнул свободнее и сел. Он посмотрел на приближающегося к нему Мигеля Кастильо. Тот злорадно ухмылялся.
— Ну что, Ретт, кончились силы? Решил сделать привал? Ну что ж, посиди, это последний привал в твоей жизни.
Он вытащил из кармана часы, которые забрал у торговца оружием, открыл крышку и сказал:
— Ну что, Ретт, солнце еще будет светить два часа. Думаешь отсидеться в тени?
— Я жалею об одной вещи, — вздохнул Ретт Батлер.
— О чем же? — поинтересовался Мигель. — Уж не о том ли, что с тобой нет сейчас воды? — и мексиканец приложился к фляжке.
— Я жалею о том, что перестрелил тебе веревку, когда тебя вешали.
