Скальпель показывал на Сухого. Конечно, считалка была лишь данью уважения к Провидению, которое послало Анфиму такой двойной подарочек. Он, с присущей его профессии деликатностью, сразу решил начать с Сухого, чтобы дама могла пожить подольше. К тому же, мужчины менее стрессоустойчивы: ещё скончается от увиденных процедур, проводимых над девушкой, и тогда на второе уже ничего не останется. Такого он допустить не мог.
Сухой с грустью посмотрел на свою закадычную подругу. Сколько всего они пережили в школе, и чтобы сдохнуть в этом сыром, но чистом подвале! В ответ она посмотрела всё же с надеждой, что им вновь каким-то чудом удастся выбраться из этой ситуации. Раз уж вселенная зажмотила чудо с герцогом, хорошо, чтобы она вернула его сейчас. Анфим, подобно художнику, выбирающему на холсте место начала своего нового шедевра, крутил скальпелем в воздухе над лицом и телом Сухого.
– Я немного пущу вам кровь через точечный разверз артерии, – шепотом произнёс Анфим.
Сухой задержал дыхание и зажмурил глаза, думая про Анфима: «Вот что бывает с людьми бюджетной сферы, если их годами недооценивать». Секунды шли одна за одной, сливаясь в минуту, но ничего не происходило. Его кто-то ударил по щеке.
– Алё, вставай, ты чего! – буркнула Красная. – Не слышал что ли, дочка графа приехала. Увидев наши мотоциклы во дворе, с криками «папенька-папенька!» потребовала нас к себе.
Сухой поднялся и окинул взглядом разочарованного Анфима и хорошо, но не до конца, скрывавшего раздражение Арнольда. Ну и кто теперь скажет, что они не чудотворцы?! Не показывая внутреннего торжества, друзья незамедлительно вернулись в покои герцога, благо, что их даже не помяли, если не считать трактирной ночи. В покоях находился граф Орловский, увлечённо рассказывавший герцогу Трефу о каких-то новых земельных участках на Воробьевых горах, которые они могут заполучить. Этим утром он рано отправился к герцогу, потому что всю ночь обдумывал новые махинации и был не в состоянии их больше держать в себе. После исцеления дочку он брал везде с собой, по-своему ценя каждое мгновение, проведенное с ней. Она стояла несколько поодаль и явно смотрела только на дверь, за которой жаждала увидеть своих спасителей. Как только они вошли, она встрепенулась и подбежала к друзьям, забыв всякие приличия. Её веснушчатое лицо озарилось такой широкой улыбкой, что трубадуры тут же забыли о мрачном подвале. Она обняла Красную и та, хотя дочка графа по росту всего лишь дышала ей в пузо, обняла её в ответ.
– Ты ещё споёшь мне? – спросила Юлия Орловская, поправляя чисто русскую во всех отношениях косу.
– Давай во дворе, здесь взрослые вопросы, – погладив её по голове, произнесла Красная.
Граф Орловский отпустил свою дочь с двумя охранниками. Во дворе к ним и страже присоединились ещё несколько слуг. Майское московское утреннее солнце играло лучами, создавая естественную сценическую подсветку. Поставив ногу на свой мотоцикл, Красная снова запела не песнь печали, а песнь исхода, за авторством заморской группы цеха мастеров по металлу. Бабы заплакали, а мужики задумались. Юлия на прощанье улыбнулась Красной – своему новому кумиру.
– Что-то не меняется! – заметил Сухой восторженные взгляды фанатки.
Они решили, что больше медлить нельзя, и с оглушительным рёвом вылетели за ворота замка. Арнольд и Анфим проводили друзей хмурыми взглядами, каждый со своей долей разочарования, но опричник подумал, что под музыку Красной работать с клиентами было бы куда интереснее и продуктивнее. Арнольд же утвердился в своей неприязни к графу, который, хоть и невольно, опозорил его перед приятелем из опричного ведомства. Герцог из окна наблюдал за трубадурами, давшими ему надежду, но так и не сумевшими сделать её реальностью. Дилетанты, что сказать. Теперь его реальность – это погоня за земельными участками.
– Что ж, жил с этим раньше, проживу и сейчас, – подумал он, вернувшись к разговору с графом.
