– Ситка, – прошептала она. – Он же богомолец, Бьёрн… Я о том лишь и думала, как его увидела, что обвенчает он нас. За то и дала ему кров и еду. Не думаю, что он откажется.
– Ну и чего же ты тогда плачешь, дурашка, раз сама такое придумала. А ну, затихай. Прекращай слёзы лить!
Хульдра прислушалась, перестав плакать.
– И правда, он-то может обвенчать нас, – продолжал Бьёрн. – Как же я не догадался сам. Ты уже спрашивала его об этом?
– Нет.
Хульдра снова всхлипнула.
– Наверное, он уйдет ещё утром, – поникшим, посеревшим голосом сказала она. – Я не просила остаться, не говорила ему ещё ничего. А он знает, кто я, Бьёрн. Хоть и с добром он отнёсся ко мне, вряд ли захочет долго оставаться здесь. И вообще, иметь с такими, как я, общее дело. Нет. Для него тут слишком опасно. – Бирна вздохнула прерывисто. – Я боюсь, что он запросто может отказать нам, просто сказав, что я хульдра и дел со мной никаких нельзя иметь.
– Уж не думаешь ли ты, что честный человек уйдёт, не заплатив за кров и еду? Переставай думать дурное, не то и вправду беду накликаешь. – Бьёрн негромко хохотнул. – Вот уж дурашка! Сама придумала, как проблему решить, да сама же теперь и стоит тут плачет, слёзы по лицу размазывает. Ну уж нет!
Он вдруг густо расхохотался и стиснул в объятьях Бирну, от чего та пискнула, как мышонок.
– Вот это и будет его расплатой за ночлег. – Бьёрн поцеловал хульдру, и она несмело залилась звенящим, как медные колокольчики, смехом. Бьёрн опасливо посмотрел в лицо названой жены, испугавшись, что это слёзы, но, когда увидел на губах дрожащую улыбку, расцвёл внутренне, узнав свою счастливую подругу. – Стоит попробовать-то, вдруг обвенчает по закону правильному. А коли откажет, уж я ему покажу! – Он сжал крепкие кулаки.
– Не надо ничего ему показывать! – струсила Бирна.
– Как скажешь. Не надо – значит не надо, – согласился Бьёрн. – Прекращай плакать и думай, что завтра ты будешь мне женой.
Бирна улыбнулась этим словам и устало прикрыла глаза, опустилась на кровать и утёрла последние слёзы.
Странная ночь.
За околицей выл зверь. Протяжно и горько, лелея свою обиду и злость. Он слышал всё, но не мог вернуться, лишённый зрения. Одна надежда лишь на чутьё и слух, но он ничего не ощущал пока что, кроме боли и горечи.
Страшная ночь.
До мурашек пробирал этот вой, похожий на гул дикого тура. Ситрику не спалось. Он ушёл из малого дома, выбрался наружу, чтобы не слушать больше чужих разговоров за стеной. Ночь была особенно холодной впервые за много дней, и время остановилось на той тонкой и хрупкой грани, когда звери зимы готовы были сорваться в путь да выстудить всё вокруг, как только сердце лета стукнет последний раз в замёрзшей груди. Холь сидел на невысокой оградке возле поленницы. Ситрик приблизился к нему.
– Страшно, правда? – не поворачивая головы, спросил Холь.
– Да, – согласился Ситрик, касаясь пальцами своего оберега. Второй вечер он жил без молитвы. Не хватало ещё и третьей, чтобы на небесах про него окончательно забыли. Может, это было бы даже к лучшему.
– Я не про голос Лесного ярла. – Холь вздохнул, поджав под себя левую лапку. – Мы счастливы только тогда, когда несчастны другие. Когда существует плохое, то есть на что посмотреть и с чем сравнить. Вот что страшно.
Ситрик сел на поленницу, опустив лицо в ладони.
– Наверное, твой бог должен быть самым несчастным существом на свете, чтобы вы жили привольно, – продолжал Холь. Он покосился на свесившийся из-за во2рота Ситрика серебряный оберег на широкой цепочке. Тот, заметив этот взгляд, спрятал оберег.
Мягко лился свет звёзд. Он был острым там, высоко на небе, но, касаясь земли, превращался в призрачную мягкость. Холь был похож на одну из этих звёзд, только светил он глуше обычного.
– Ты и в самом деле думаешь, что он всё ещё там? – Птица задрала голову, и голубые глаза, поймав белые искорки звёзд, засияли.
– Да. – Ситрик тоже посмотрел на небо, но нехотя, словно стыдясь чего-то.
– И как он тогда видит, что происходит на земле и воде? – спросил Холь.
– С высоты виднее. – Ситрик удивился такому глупому вопросу.
– А мне кажется, что нужно жить среди людей, чтобы понять, что нужно их телам и душам. Они же как маленькие дети. За ними нужен глаз да глаз. Если сунет дитё в рот дохлую мышь, мать должна быть рядом, чтобы вытащить дрянь. Бог с неба добежать просто не успеет.
Ситрик хмыкнул.
– Ему известно всё, что происходит либо произойдёт в этом мире, и если он это допускает, значит, на то воля его, – произнёс Ситрик.
Холь принялся слушать.
– Весь мир был создан им, но прежде, чем был создан, он был им задуман. Мы живём в его мире и всего-то и не знаем, так как смотрим на этот мир как бы изнутри… Думаю, как червяк в яблоке, и не располагаем возможностью познать суть вещи, просто рассмотрев её. Ведь червяк сидит в яблоке, точит его и не знает, как это яблоко выглядит извне. Розовое оно или белое. На ветке оно или уже лежит на земле. А мы знаем, потому что смотрим на него снаружи, держа ли на ладони или рассматривая на ветке. И бог знает.
