Мокрый снег прекратился, остановился, и никто снова не углядел того момента, когда на землю упал последний осколок ледяного облака. Лаяли тонкомордые охотничьи собаки. Ольгир покосился на свору, сдерживаемую дворовым здоровяком в крупных рукавицах, недоверчиво и хмуро. Не любил он ни собак, ни кошек. Вроде бы зверьё зверьём, а так похожи на людей. Ольгир отвернулся и накинул худ. Громкие и резкие голоса собак раздражали слух, и шапка на меху не спасала.
Он посмотрел на могучие руки псаря, на здоровые рукавицы, а после на свои ладошки – таких бы три влезло в одну его рукавицу. Ольгир вздохнул, снова пряча руки.
Как раз тут-то ему в голову прилетел снежок, да так, что чуть искры из глаз не посыпались. Раздался добрый заразительный хохот, в котором Ольгир узнал голос своего рыжеволосого братца. Он заулыбался, слепил снежок да бросил в ответ. Лейв увернулся, подкрался и толкнул младшего на землю. Собаки залаяли пуще прежнего и забились на поводках, чувствуя близкую шалость.
– На! Получи! – Младший сын конунга свободной пригоршней скомкал снег и разбил его прямо о лоб брата.
Рыжий скрипнул зубами, замотал головой так, что капли растаявшего снега полетели в лицо Ольгира.
– Фу! Ты как собака, Лейв! – Он поднялся на локтях и принялся оттирать ещё сухой варежкой капли с лица. – Только хвоста не хватает.
Лейв горделиво помахал волчьим хвостом, привязанным к поясу. Это был его охотничий оберег.
– Поеду за вторым. – Лейв почесал слегка пушистый подбородок, сплюнул на снег, совсем как взрослый, и протянул руку Ольгиру.
Тот поднялся сам, отряхиваясь, поправил шапку, натянув её до самых бровей, и направился к своему коню. Воронок уже ждал своего хозяина. На уздечке шуршали красные ленты, казавшиеся каплями крови на вороном живом теле. Пусть и было противно Ольгиру многое домашнее зверьё и скот, но вот Воронка своего он любил пуще брата. Да и осторожный ласковый мерин обычно слушался его беспрекословно.
Ольгир со знанием дела осмотрел Воронка: проверил подпруги, заглянул в седельные сумки, проверяя, что положили слуги. С собой ему выдали немного вяленого мяса, флягу с водой, пару запасных носков и свисток. К седлу же были привязаны верёвка и небольшое одеяльце. Поворчав немного на несметливых служек, Ольгир переложил одеяло в сумку, с трудом уместив его там вместе со всем прочим. Зато не промокнет. Из оружия у него были лук, с два десятка стрел и любимый нож.
Зазвучал рог, и воевода отца, Снорри Дублинский, сегодня ведущий люд на войну со зверем, повелел идти вперёд.
Лейв и прочие мужи умчались далеко рысью, поднимая копытами лошадей снежные искры. Раздавался на многие шаги вокруг звенящий собачий лай. Ольгир осадил молодого коня, развернул и обратился взглядом на Онаскан. Посеревшее дерево стен на насыпях, тесные ограды ближних дворов и ферм, серое небо, серый стелющийся дымок; белые облака и белый снег, ещё не успевший покрыться грязью. Снег так трогательно обнимал чёрную землю, что Ольгиру невольно вспомнились столь же белые руки матери. И её холодные колкие серые глаза, которые удивительно умели любить.
Берегла она единственного сына, как сокровище. Одиннадцать лет не отпускала от сердца. Одиннадцать лет лелеяла и растила нежного, хрупкого, задыхающегося от кашля мальчика с больными блестящими глазами. И он рос, как многолетний цветок, долго, мучительно, в темноте покоев, и ждал ясного дня, чтобы раскрыть свои нежные лепестки навстречу солнечным лучам. Оттого, наверное, и волосы были у него необыкновенного золотого цвета, будто жёлтый бутон полевого цветка.
Не стало матери. Отец схоронил её, построив в мёрзлой земле целую комнату.
Сорок дней прошло, и с тех пор никто не трогал трепетно его золотых волос, не был рядом, когда всё тело и душу разрывал кашель. Он остался один, и никто не мог подступиться к его хрупкому одиночеству, кроме Лейва.
Сорок первый день. Знамёна снова реяли над градом приветливо и яро, а рядом трубил охотничий рог.
– Пошла пора, братец, пошла! – Лейв и сейчас ждал его, отстав от остальных. Улыбался своими красивыми зубами. – Ну что, с нами ты? Не хочешь ли вернуться?
– Нет, что ты! Я с тобой. – Ольгир улыбнулся, не скрывая своего детского обожания. Но в его сверкающих глазах продолжала таиться глубокая грусть, пустившая корни в самое сердце.
– Тогда стрелы в зубы и помчал! – гаркнул Лейв и стеганул Воронка.
Конь присел на задние ноги, а потом пустил с места спешной рысью. Ольгир, не ждавший того, вцепился в поводья озябшими пальцами и затрясся, как мешок, в своём седле, громыхая колчаном, словно трещоткой.
– Тьфу ты, зараза мелкая, – беззлобно выругался Лейв, и его крупный конь пошёл намётом, догоняя Воронка и охотников, скачущих в сторону леса.
По дороге собаки поймали двух зайцев, ещё серо-зелёных, не вылинявших. Теперь собак пустили в лес, и они наконец примолкли, уткнувшись носами в колючую от мороза землю и тонкий снег.
