– Вот как ты считаешь. – Холь с интересом посмотрел на Ситрика. – А я-то уж думал, что ты молчишь, только чтобы умнее казаться.
Тот не обиделся на его остроту, лишь усмехнулся.
– Тогда, значит, бог не осведомлён, какое на вкус это яблоко, а мы, его черви, прекрасно знаем всю его кислоту и всю его сладость.
– Знает, – воспротивился Ситрик. – Ведь он его таким и задумал. Он его таким и родил. Ему достаточно первого знания о нём. Ему не требуется перепроверять это на деле, ведь созданный им мир непогрешим.
– А ну как захочет всё-таки откусить от него?
– То воля его.
Они замолчали, рассматривая звёзды. На синем небе полыхнул светлый голубой росчерк сорвавшейся звезды. Затем ещё одной, и долго виделся след её, памятный глазу.
– Святой Лаврентий плачет на исходе лета.
– Солидарен с ним. Тоже всякий раз горюю, что тёплая пора в этих краях такая короткая, – шутливо съязвил Холь.
Ситрику показалось, будто птица нарочно решила довести его до раздражения, но тем не менее он ответил, сдерживая горечь:
– Он совершал много чудес, исцеляя калек и слепых, а погиб в муках, отказавшись поклониться языческим богам. Его пытали в тюрьме, а после растянули на железной решётке, под которую подкладывали горящие угли. Не думаю, что ты смог бы сдержать слёзы при пытке.
– Огонь и угли мне не страшны, – серьёзным тоном произнес Холь. – Но, к несчастью, я был свидетелем этой пытки. Слёзы и вправду сдержать было сложно, как и муки отвращения.
Ситрик опешил.
– Тогда сколько же тебе лет? – наконец произнёс он.
Холь хмыкнул.
– Много, несколько сотен. Может, уже и тысяча наберётся, только я не считал.
– И ты один такой? Я никогда не слышал о подобных тебе прежде.
– Нету у Феникса пары. Он всегда один. Да, я единственный, да только и другие были.
– Как же так?
– Я просто-напросто не первый. Другие были до меня. Видишь ли, прежняя огненная птица умирает, когда рождается новая, так что Феникс может быть всего один в мире. – Холь взбил пёрышки, устраиваясь поудобнее.
– Феникс?
– Да. Так зовут нас там, откуда я родом.
– Так откуда ты родом?
– Из Кесарии, – не моргнув глазом ответила птица.
Ситрик украдкой усмехнулся, подловив Холя, однако ничего не сказал, продолжая слушать рассказ. Тот и правда был занятным.
– Расскажу лишь то, что знаю сам. Не знаю, взаправду ли было так или кто-то придумал красивую легенду, да только не принимай меня за лжеца лишь из-за того, что я говорю тебе чьи-то чужие слова. Я знаю, как трепетно скальды относятся к мёду поэзии, что создали сами, знаю, что они не стали бы баять чужое, не уважив при этом память того, кто первым создал сказ. Но моё – додумки и легенды, что передавали друг другу сотни людей, и память о том, кто придумал это, должно быть, уже истёрлась в песок.
Ситрик кивнул.
– Когда первые люди предались грехопадению, вместе с ними из Сада был изгнан и Феникс, что сидел на верхушке древа. За то лишь, что недосмотрел за людьми. Позже бог понял, что погорячился, и решил вернуть Фениксу бессмертие, да только всё, что есть на земле, смертно, а потому вечность огненной птицы исказилась. Феникс уже не мог вернуться в Райский Сад, остался на земле, а потому старел, как и прочие твари. Но перерождаясь в новом теле, а прежде умирая, сгорая, он возвращал себе молодость.
Снова упала звезда, яркая, искрящаяся, и Холь проводил её долгим задумчивым взглядом.
– Первый Феникс был другой, – продолжал Холь. – Не белый, но золотой орёл, объятый пламенем. Он прожил тысячу лет, прежде чем почувствовал, что смерть его близка.
– Постой, но ты же сказал, что Феникс бессмертен.
– Да, но бессмертие стало другим. Это я тоже упомянул. Не бессмертие, но вечность. Смертна оболочка, да вечна сущность. Когда Феникс умирает, ему на смену приходит новый. Я смертен, Ситка, но Феникс вечен. Я умираю каждый раз, когда захочу этого, но однажды, окончательно состарившись, я умру навсегда. Но тогда на моё место придёт новый Феникс, не рождённый огненной птицей, но ставший ею.
Ситрик слушал, ловя каждое слово.
– И каждой такой птице бог подарил тысячу лет?
– Похоже на то.
– А тебе же сколько? Ты сказал, что много сотен лет. А если уже и в самом деле тысяча? А может быть больше?
– Не знаю, не считал. Сколько живу и практически не вёл исчисления времени, и лишь последние дни, месяцы, годы – руку дам на отсечение, но не вспомню, так как совершенно потерялся – я начал вдруг испытывать слабость, какой не чуял никогда прежде, будто старость сковала меня. Может, доживаю свою последнюю сотню лет. Может, увижу ещё, что станет с Онасканом и что вырастет из тебя, прежде чем уйду.
– Но как же родится следующий после тебя?
– Этого я тоже не знаю, Ситка.
– Но как ты сам тогда стал огненной птицей? Должен же ты это помнить.
Холь вздохнул, погружаясь в воспоминания. Взгляд его стал туманным, печальным. Это было легко понять даже по его птичьим глазам, что не теряли осмысленного взора. Когда Холь говорил, становилось ясно видно, что это именно человек прячется за птицей, пусть и не все чувства его удавалось легко понять.
– Не хотел бы я вспоминать это… Я тогда умер.
– Умер?
– Да. Как человек.
