Колыхались и надувались парусами простыни – целое поле белых полотнищ вокруг башни, будто все жители поселка вывесили свое постельное белье. На самом деле здесь его шили и продавали туристам. Гершвин бросил машину на парковке, купил билет и взлетел на четвертый этаж башни, на смотровую площадку. Отсюда можно было засечь черный джип и посмотреть, кто в нем и что они будут делать. Двое, сказал тот парень? Ему-то откуда знать?
С разбега Гершвин замер перед ковром беспредельной зелени, выстеленным до синевы гор. Где это поле высокого тростника? Где эта большая сейба?
На площадке уже торчали французы, человек пять. Местный гид, пожилой дядька, водил рукой по панораме, повествуя по-английски, что во времена рабства с этой башни надсмотрщики следили за полями, высматривая беглых. Гершвин сразу заприметил парня с биноклем на шее. С высоты просматривались все подъезды к башне и часть автотрассы. Черного джипа нигде не было.
– Продайте бинокль, – сказал Гершвин по-французски.
Француз удивился.
– Что?
– Продайте бинокль. Даю двести евро.
Француз усмехнулся и покачал головой.
– Нет-нет, мне он нужен самому.
– Триста евро.
– Нет, извините…
– Пятьсот…
Француз уставился с брезгливым недоумением. Другие французы и гид тоже поглядывали с неловкостью.
– Пятьсот евро. Прошу. Мне очень нужен бинокль сейчас, а вы купите себе три таких на эти деньги.
– Да в чем дело!
– Понимаете, я потерял свою девушку в этом пейзаже. Любимую. Она где-то там, на каком-то чертовом поле, а я не вижу ее. Мне нужен бинокль, иначе я не найду ее никогда! Никогда! Только представьте себе! Счастье всей моей жизни зависит от этого бинокля, – юродствовал Гершвин. – Возьмите шестьсот евро! Шестьсот! Мне нужно найти мою девушку! Пожалуйста!
Уже все французы собрались вокруг. А гид насупился в сторонке и, наверно, прикидывал, не позвать ли охрану.
– Да продай ты ему, ты же видишь, он не в себе, – сказала высохшая мадам, будто Гершвин не понимал по-французски.
– Ладно, – сказал француз. – Так сколько?
Гершвин скользил биноклем по окрестностям, по трассе и подъездной дорожке, но того джипа не находил. Французы заторопились и ушли, а дед-гид сказал по-английски с улыбочкой:
– Вы ведь придумали это про свою девушку?
– Нет. Это чистая правда.
Гершвин познакомился с Клаудией на этой башне. Прямо здесь, на верхней площадке, они целовались над сахарной долиной.
В прошлый свой приезд, три с лишним месяца назад, Гершвин колесил по острову и каждый вечер выбирал себе девчонку, самую красивую – королеву дня, чародейку ночи. Но эта… эта была… С такой ощущаешь себя неуклюжим, никчемным и определенно произошедшим от обезьяны. Конечно, он понял, что на башне она кадрила иностранцев. Иностранцы? Да хрен с ними! Он уведет ее ото всех мужиков на свете. От всех этих самонадеянных, наглых, смевших вожделеть. И никто ей больше не будет нужен, потому что он вырастет рядом с ней, расширится на всю вселенную и укроет ее собой. Так он подумал, когда увидел ее на второй площадке.
Он прошел мимо ее улыбки и остановился на третьем уровне ровно над ней. Никого больше не было в башне, и они стояли в тишине, ощущая присутствие друг друга сквозь разделявший их камень. И через бездну молчания она все еще стояла там. Ждала? Конечно. Она же ловила там мужиков. Нет, ждала его – он знал. И она уже знала, что дождалась.
А тогда он сказал по-английски, стоя на один пролет выше:
– Ты кого-то ждешь?
– Тебя, – услышал.
– Точно меня?
– Я плохо говорю по-английски. Может, по-французски?
– Давай! Мне тоже лучше по-французски. Так кого ты ждешь?
– Тебя, – ее голос по-французски звучал нежнее.
Говорили негромко, и слова долетали из простора, сиявшего перед ними.
– Ты уверена, что это я?
– Конечно, это ты.
– Как ты узнала, что я здесь буду?
– А я не знала.
Он слышал – голос ее улыбался.
– Ну, иди ко мне, – сказал он.
– Лучше ты ко мне…
– А может, пойдем выше?
– Давай. Поднимайся, я за тобой.
– Нет, я за тобой…
Она засмеялась тихо:
– Хочешь заглянуть мне под юбку?
– Нет… Не сразу…
Услышал ее шаги снизу, почувствовал ее движение за спиной. Обернувшись, увидел ее ноги, восходящие выше, и шагнул на лестницу следом. Наверху обнял, и она обвила его, будто дождалась с войны.
Целовались в восходящих потоках, не стесняясь туристов и их шуточек…
– Она где-то там. Там какое-то поле сахарного тростника, какое-то необычное, – сказал Гершвин, не отрываясь от бинокля.
– О! Я вижу, вы в курсе местных суеверий.
Гид явно знал, о чем речь, и хотел продать это знание подороже.
– Каких суеверий?
– По легенде там девушка умерла, рабыня…
Конечно, это то самое поле! Гершвин схватил гида за локоть.
– По дороге расскажете. Поехали, я заплачу!
– Прямо сейчас?
– Немедленно!
– Я не могу. У меня работа.
– Бросьте! Я заплачу вам вашу месячную зарплату! Две месячные зарплаты!
– Кажется, вам очень нужно на это поле.
– Много слышал о нем.
– Хотел бы вам помочь, но я заканчиваю работу через час.
– Бросьте! Никто не заметит, что вас нет. И вашему билетеру я тоже заплачу.
