Гершвин замер, уткнувшись лицом в скатерть, скрывавшую его. Перед собой он видел грубо вышитого красными нитками петуха. Вдруг кто-то подошел к скатерти с другой стороны, и петух тут же исчез из виду – опустилась скатерть. Перед Гершвином стоял гид – он сдернул скатерть с веревки. Русские маячили впереди. Уходили, не оглядываясь, и не заметили бы Гершвина, если бы гид не вскрикнул от неожиданности. Краснолицый оглянулся, второй шагнул за ряд простыней.
– Ой! – рассмеялся гид. – Едем! Едем! Я тут соседке помогаю…
Они стояли лицом к лицу, но Гершвин смотрел мимо, через плечо гида, и видел, как краснолицый оборачивается, как его рука тянется назад… Гершвин тоже потянулся правой рукой за спину, где под майкой за ремнем нащупал рукоятку пистолета, и видел, как рука краснолицего поднимается с пистолетом. Гид все еще стоял перед Гершвином, закрывая его своей спиной, и все еще договаривал – «…соседке помогаю», – когда Гершвин выстрелил три раза. Успел. Краснолицый упал навзничь и не двигался. Но тут из-за белого полотнища выдвинулся второй и выстрелил. И Гершвин пальнул в ответ, уже узнавая в этом втором Банзая. Стрелял два раза, всматриваясь в лицо друга. В то же время гид, глядевший на Гершвина со все возрастающим изумлением, падал вперед. Гершвин подхватил его под мышки, но видел только Банзая, валившегося набок. Гид хрипел. Глаза закатились. Гершвин опустил тело на землю, и оно осталось лежать, укрытое скатертью с красными петухами.
Неподвижные глаза Банзая косили в сторону. Гершвин стоял над ним с пистолетом и вглядывался в знакомое и чужое лицо в полной тишине. Лишь через минуту звук включился, и оказалось, что все кричат – торговцы, туристы, женщины, дети. Мечется в простынях лошадь, сорвавшаяся невесть откуда. Гершвин побежал и стал невидимкой, потому что все вокруг бежали…
В исступлении вонзил полковник мачете в центре перекрестка красных дорог как раз в то самое время, когда Гершвин наблюдал за ним в бинокль. Надежды вызвать Элегуа было мало, и все же полковник бросил через левое плечо пучок травы, а через правое – пучок перьев и пробормотал, что положено. Элегуа – этот безответственный министр судьбоносных путей сообщения – не явился. Тогда полковник в бешенстве вытряс из сумки Карлоса на дорогу все ее содержимое – все эти перья, ракушки, травы и прочий мусор – и швырнул сумку в тростник. Покрутив головой и убедившись, что бога не видно, полковник притих. Осознал, что случится то, что случится, и не то чтобы успокоился, а впал в прострацию, будто снова получил солнечный удар, легкий, не во всю солнечную дурь.
В этом пригашенном состоянии он сел на землю возле торчащего мачете. Зачем его вонзил, этого он не мог бы объяснить. У Карлоса, во всяком случае, такое ритуальное действие не описывалось. Возможно, так полковник хотел продемонстрировать богу свой протест против убийства, к которому его вели все это время. Словно шестерни, зажевав штанину, неумолимо втягивали и его целиком меж зубьев гигантской сахарной давилки. Он негодовал и ярился, но это миновало. Никто не поможет, и этот игривый бог ничего не изменит. Потому что все уже заряжено и налажено. Каким-то немыслимым образом все сошлись на этом поле. И он снова здесь, и снова шорох листьев, как шуршание пакетов на свалке. И Клаудия лежит в центре вселенского шороха, и этот… этот спешит сюда. Он уже должен быть на башне… Ему уже пора… Башня торчала вдалеке над полями серым тупым штырем. Полковник почувствовал, что этот смотрит на него оттуда, поднялся и сделал знак рукой – не то прощальный, не то приветственный. Он уже должен быть там, этот нежданный, незваный…
Полковник выдернул мачете и пошел к дому.
– Он едет, – послышался знакомый голос.
Элегуа шел рядом.
– Неужели нельзя…
– Нельзя…
– И никаких вариантов?
– Есть варианты, где она встает от похороненного тобой черепа, а есть, где от похороненной тобой головы Карлоса. Да, такие варианты существуют. Я не выдумал это просто из головы. Это в самом деле подействовало где-то, но не Здесь и не Сейчас.
– А как переместиться туда, где это подействовало?
– Никак. Не в этой жизни.
– Я не могу! Не могу! – кричал полковник. – Ты не понимаешь? Это невозможно!
Элегуа сказал:
– У тебя три пути… Хотя на самом деле их, конечно, больше, но все они ведут к одному. Если не пристрелишь этого, можешь пристрелить Клаудию. Она все равно не встанет.
Полковник ждал, что Элегуа, как обычно, исчезнет, сделав заявление, но он пребывал и не улыбался даже. Они шагали, как два рубщика после долгого дня на сафре.
– Я не могу, – сказал полковник устало.
– Только что у башни он застрелил двоих, – сказал Элегуа.
– Кого?!
– Русских. Там, у себя, он нашалил, и за ним послали. И старый гид с башни попал под пулю. Так что терять ему нечего. Либо ты его, либо он тебя.
– Это все ты придумал?
Элегуа покачал головой, улыбаясь.
– Карлос?
– Карлос. Но мне понравилось.
Элегуа уже не было. Полковник прибавил шагу. Наконец все встало на свои места. И он ни о чем больше не беспокоился, следовал своим единственным путем.
