Гершвин ехал куда-то, остановился где-то. Вышел из машины и сел на камень спиной к морю, плескавшемуся внизу. Под обрывом тянулась узкая полоса песка, почти полностью поглощенная прибоем.
Через время, пустое и мертвое, услышал музыку: гнусавый кубинский реггетон[26], навязчивый и тоскливый. К берегу выкатился кортеж из пяти машин – открытые кабриолеты. В первом, кроме водителя, сидела девушка, совсем молоденькая, в розовом платье с белым кружевом – будто молочная пена на клубничном коктейле. Следом еще несколько авто, набитых веселыми ее родственниками. Гершвин уже знал – это «кинсе»[27], праздник пятнадцатилетия.
Кабриолеты кружили у обрыва, пиликая клаксонами на все голоса. Выскочил фотограф и снимал виновницу торжества в головной машине. Она принимала модельные позы. Звезда своего шоу. Папина гордость. Вон папа – сеньор с круглым лицом и брюшком.
Гершвин думал, что же он наделал и что делать, что-то нужно было делать – и ничего не делал.
Где-то в полях лежала Клаудия, а у башни лежал Банзай. Гершвин смотрел на него и убивал в то же самое время – как это могло случиться? Банзай возник, будто ветер его вынес под ствол, и палец Гершвина уже жал на спуск. Пока образ мишени передавался нервными импульсами с сетчатки глаза в мозг, складывался в цельную картину, анализировался, сравнивался с образом, хранившимся в памяти, пули уже летели. Но и Банзай стрелял, и если бы не спина старика… Банзаю не надо было нежданно-негаданно узнавать друга, он знал, за кем приехал.
А фотосессия продолжалась. Никто не обращал внимания на Гершвина, сидящего в самом эпицентре тайфуна.
Банзай умер. Не будет больше Банзая. Не будет его мамы, тети Зины, кормившей варениками всех его друзей. Не будет двух его горластых сестер, и акаций на Молдаванке, и платанов на Французском бульваре. Все это умерло для Гершвина вместе с Банзаем, и умерло теперь детство Гершвина и юность, умерло его настоящее и будущее тоже, потому что его убьют, обязательно, неизбежно. Найдут через год, через пять, через десять лет… Что-то надо было делать. Мама!
Гершвин схватился за мобильный. Господи, мама!
Людмила Сергеевна Гершович ответила из своей квартиры в Бруклине:
– Как ты, дорогой?
– Мама, слушай меня внимательно!
– Что-то случилось?
– Ты должна уехать. Сейчас же! Бери с собой только самое необходимое и вылетай в Сент-Китс и Невис.
– Что? Что ты такое говоришь?
– Мама, тебе нужно немедленно уехать из Штатов. Я пришлю тебе адрес на острове Сент-Китс. Это такое государство, остров в Карибском море. Там у меня дом.
– Дом на острове? Какой дом на острове?
– Так получилось. Вылетай немедленно!
– Но почему?
– Это какие-то старые дела папины. Какой-то старый долг. Я и сам не знаю. Но ты же понимаешь…
Гершвин втолковывал маме, что папа умер, но дело его живет. Какие-то серьезные люди в Одессе не на шутку возбудились. В общем, надо уехать, пока все не уляжется. И ни в коем случае не звонить в Одессу. Никому! И ему больше не звонить, он сменит номер и сам ей завтра позвонит. Вконец измотанный, он прервал разговор, взяв с мамы клятву, что она уедет.
Банзай лично приехал, думал Гершвин. Интересно, сам вызвался или заставили? Быстро они там отдуплились. А чего он ждал, украв пять миллионов баксов? Но маму не тронут, не посмеют. Мама – в Одессе святое. Хотя времена меняются. Бросить все? Лететь к маме? И забыть Клаудию, лежащую на том поле… Что ему оставалось, когда она перестала отвечать по телефону, и в госпитале сообщили, что она не встанет? Тех пятисот тысяч, что ему причитались от всего этого сахарного гешефта, не хватило бы на побег и на лечение в Штатах. А кроме жизни, надо было еще купить ей счастье. Так что пять с лишним лимонов – весь навар от сделки – он просто перевел на другой счет, потом еще на один, и на следующий…
С детства он знал, как выглядят убийцы. Никак. Люди как люди. Он ходил среди них, рос среди них, обнимался с ними при встрече – ну как сам, как батя? Ездил с ними на шашлыки. Но всегда знал, что он не такой. А теперь – такой. Вот как это бывает.
Девочка в розовом чуть ли не перешагнула через Гершвина, обмахнув его пенными юбками. Фотограф, бегавший за ней, улыбнулся Гершвину и кивнул. Когда дива пресытилась морем и ударилась вместе с папой в поиски нового выигрышного фона, фотограф подошел к Гершвину и заговорил по-английски:
– Не желаете фото?
– Нет…
Фотограф кивнул и отвалил, но Гершвин тут же его окликнул:
– Не знаете, как проехать к полю, где ядовитый тростник?
Фотограф пожал плечами и перевел остальным на испанский. Общество загалдело, высказывая разные версии. Всех перекричал отец:
– Да всё прямо, там оно и будет километров через десять-двенадцать. Покажется такой домишко, на амбар похожий – по правую руку, а поле то – по левую.
Фотограф переводил Гершвину на английский.
– А что, тут все знают это поле?
В ответ заулыбались, загомонили.
– Да, говорят, – перевел фотограф, – все знают эту легенду, что с поля нельзя пить сок, а то умрешь.
– А чему же они радуются?
