Зачем она ему? Дело не только в тревоге за ее жизнь. Он не мог вынести многоточия. Нужна была точка. Он не знал, что скажет ей, когда увидит… если увидит. Невозможно, чтобы она исчезла. Их истории нужен финал, любой – даже если это ее или его могила.
Обойдя все бары вокруг площади, полковник опустился на ступеньки лестницы, восходившей каскадами от храма на холм, где с улицей Десенганьо (разочарование) встречалась улица Амаргура (горечь). По размерам эта лестница лишь немногим уступала той знаменитой, что видел курсант Альварес в Одессе двадцать семь лет назад. Полковник заплатил два кука за вход стражу у подножия и поднялся до средней площадки, где на сцене пели и танцевали и вокруг сцены пели и танцевали. Он толкался среди танцующих, заглядывая в лица черным девушкам. Они ему улыбались. Этот ежевечерний праздник на «одесской» лестнице в Тринидад-де-Куба гремел для туристов. Мулатки зажигали здесь с немецкими пенсионерами. Конечно, если Клаудия искала «дружбы» с иностранцами, то она должна была здесь бывать, но ее не было. Он выпил еще и задремал, примостившись на ступеньках у теплого парапета.
Очнулся внезапно, будто от выстрела, и сразу увидел ее, сбегавшую вниз по лестнице под руку с высоким белым иностранцем. И хотя видел ее всего секунду и только со спины – узнал! Побежал, прыгая через две ступеньки. Потерял ее в толпе. Метался и снова увидел издалека, когда она садилась в такси. Бежал к машине и услышал, как ее мужчина сказал водителю по-испански с английским акцентом: «В клуб – там, где пещера». Такси отъехало буквально из-под носа. В машину полковник сел на соседней улице и сказал таксисту:
– «Аяла».
Тот самый клуб в пещере, который упоминала Юми, – единственный такой в округе, да и во всем свете, наверно.
Полковник торопил водителя: лишь бы они не передумали, не свернули куда-нибудь. По темным улицам такси взбиралось все выше на холм, пока город не кончился и не потянулись пустыри, заросшие бурьяном. Туристам, наверно, не по себе на этом отрезке дороги, и они задаются вопросом, на самом ли деле их везут в модный клуб.
Полковник вышел из такси на пустыре. Это еще не был конец пути: просто дальше машина не могла проехать. Ни одного строения поблизости не наблюдалось, и полковник сам заподозрил бы водителя в преступных намерениях, если бы не знал заранее, что так и будет. Большая ржавая труба на бетонных подпорках уползала, извиваясь, в темноту. Вдоль трубы и зашагал полковник, освещая тропинку телефонным фонариком. Где-то впереди слышался смех и молодые голоса, и только это давало надежду, что труба приведет туда, где чисто и светло. Пустырь с низкими кустиками вывел на каменистую площадку, где в центре торчал деревянный столб с единственным фонарем – и больше никаких примет цивилизации. Но вдруг прямо из-под земли выпорхнули две девчонки и пробежали, болтая, в темноту. Обнаружилось углубление со ступенями, ведущими вниз к стальной двери с неоновой вывеской «Аяла».
Прежде чем войти, полковник спрятал пистолет неподалеку под камнем, предполагая, что гостей обыскивают. И, конечно, за дверью его обняли и облапали двое черных стражей в черных костюмах. Снизу волнами уже всплывала музыка, и, погружаясь в нее, полковник сошел по винтовой лестнице.
Пещера распахнулась простором. Над головами танцующих, в вышине, – потолок, как перевернутый рельеф горного массива. Полковник запрокинул голову и смотрел вверх, будто летел над Гималаями. А когда спустился на землю, чуть не упал – зал поплыл перед глазами, ослепил и оглушил дискотекой. Кто-то подхватил его под локоть, удержал мягко.
– Осторожно, сеньор! Голова закружилась? – Женский голос, нежный, как дыхание.
Тут только он понял, как безбрежно упился.
Мерцание внимательных глаз, устремленных только на него. Черные феи, ангельски – или чертовски? – неотразимые, каждую ночь слетавшиеся в эту пещеру со всего Карибского побережья. Не поднимая глаз, полковник побрел к далекой стойке бара, словно поплыл в горячем шоколаде: точеные плечи, обнаженные талии, оголенные руки и бедра, открытые глазу почти до самого-самого предела – сотни оттенков от бархатно-черного до золотисто-коричневого. И редкие вкрапления белых лиц – условно белых, а на самом деле ошпаренно-красных – мужских.
Брел, глядя себе под ноги, в клубящемся сонме изысканной плоти. Не смел поднять глаза. Оглушенный музыкой, все же отчетливо различал тихие шелесты-шепоты:
– Из какой ты страны?
– Итальянец?
– Ты из Франции?
– Посмотри на меня. Как тебя зовут?
И снова:
– Италия?
– Бразилия?
– Из какой ты страны?
Не позволяя себе смотреть в лица, он бормотал по-испански в ответ на их английский:
– Кубинец… Я кубинец… Диего меня зовут, я кубинец… Куба…
Казалось, его тут ждали. Бросили своих краснолицых и слетелись к нему, и вились, клубились. Не смотреть им в глаза, гуриям, наядам, сиренам – так ему, пьяному, подсказывал его трезвый внутренний голос. Не смотреть! А то не выйти отсюда и блуждать вечно в шоколадном подземном раю. Потерять память и остаться призраком под нависающими горными вершинами. Не смотреть!
