Открытия дня его не убили и даже не ранили. Шлюха, шалава, от мужика к мужику – он давно был готов к такому повороту. В первые часы их с Карлосом безумств, когда на полковника посыпались откровения про Геру и Клаудию – тогда еще он отмахивался от грязных слов, назойливо вползавших ему в душу. А теперь только мысленно пожимал плечами: ну шлюха – и что? Это же просто слово. Неужели оно отменяет ее, живую, настоящую? Отменяет ее голос, походку, бедра, печаль? Нет. От мужика к мужику? Да и хрен с ними, с мужиками. Да если бы она даже убила кого-то, отменило бы это ее? Полковник хорошо подумал и решил – нет. Стала бы она другой для него? Нет! Ну убила бы – и что? Сам-то он убивал. Разве он стал другим?
Да, он стал другим, в чем-то, но речь не о нем…
Вот ребенка бросила – это плохо. Но ведь родила же, выкормила грудью, а могла бы убить еще в себе…
Где она? Где, черт возьми, она? С кем живет? О том, что, может, уже и не живет, он не хотел думать.
Полковник вспомнил фотографию в доме у тетки. Вроде та же Клаудия, но не та. Снимок явно сделан до их знакомства. Она какая-то нескладная. При той же фигуре и при той же красоте не было в ней еще того сияния, что нашел в ней полковник. И он спросил себя: когда же в ней явилось это сияние? Эта стать? Когда она обрела эту ленивую манкость во взгляде? Неужели она преобразилась для него? Или это он ее преобразил? Он такой ее увидел, и она стала такой. Может, он и нужен был лишь для того, чтобы она такой стала? И кому она досталась теперь – такая?
Полковник заснул на террасе, и темная шелестящая гряда перед домом его совсем не беспокоила. В детстве он усвоил: что бы там ни гнездилось, ни клубилось в непостижимой чаще, оно не перейдет черту – красную дорогу, разделяющую поле и дом.
Пристегнув велосипед цепью к столбу у тротуара, полковник кивнул вчерашнему мужику, уже сидевшему со своими овощами.
– Он дома, – сказал мужик.
Полковник постучал в ободранную дверь некрашеного бетонного строения с узкими зарешеченными окнами-бойницами, похожего на дзот. Здесь вся улица выглядела, как оборонительный вал.
Дядя оказался высоким, худым и жилистым, с очень темной, как у Клаудии, кожей и длинными руками. Одет он был в баскетбольные трусы и майку с номером 16 – будто только что вышел из игры, и полковник в первую секунду подумал, что не туда попал.
– Добрый день…
Дядя только мотнул головой, предлагая войти. Закрыл за полковником дверь и пошел вглубь дома.
– Вы Хосе, дядя Клаудии? – сказал полковник ему в спину.
– Да! Иди сюда, – отозвался тот из глубины.
Полковник прошел по узкому коридору и оказался в маленьком салоне с диваном, двумя просиженными креслами, журнальным столиком и плоским телевизором. За перегородкой видна была крошечная кухня. Стены и пол, как и снаружи, – некрашеный цемент. Из салона открытая дверь выходила в захламленное патио. И была еще одна дверь, закрытая – видимо, в спальню. Больше ничего в комнате не было. Совсем ничего – ни единого предмета, ни одной картинки на голых стенах, ни безделушек, ни фотографий. Пустота – космос бедности.
В спальне кто-то дышал – прерывисто и сдавленно, будто сдерживал дыхание, стоя прямо за закрытой дверью.
– Выпить есть? – спросил дядя.
Он видел, что есть. Из пакета в руке полковника торчало горлышко бутылки. По дороге он заехал в маркет, купил трехлетнего рома и пан кон лечон – бутерброды со свининой. Поставил бутылку на столик. Тут же возникли два стакана и наполнились до половины. Полковник успел только опуститься в кресло, а один стакан уже осушился и наполнился снова. Дядя мучился похмельем и лишь после второго стакана снова обрел дар речи.
– Так ты тот самый? – протянул расслабленно.
Значит, звонила ему Майра.
– Тот полковник? – уточнил дядя, прислушиваясь к проходящим внутри него процессам регенерации.
– Тот…
– Пей.
Полковник выпил, впервые посмотрел дяде прямо в лицо.
– Где она?
– Зачем она тебе?
– Она здесь?
Полковник покосился на дверь, за которой дышали.
– Нет, – сказал дядя. Ему явно полегчало, и он разглядывал полковника. – Если она тебе нужна, могу передать ей…
– Она здорова?
– А чего ей сделается?
Полковник понял, что дядя давно не видел Клаудию, иначе понимал бы, к чему вопрос о ее здоровье. Кто же дышит за дверью? А если там все-таки Клаудия? Прячется? Или спрятана? Полковник пожалел, что не взял с собой пистолет. Дядя худощав, но крепок – с рельефными канатами мускулатуры рук и ног при баскетбольном росте.
Дядя разлил еще.
– Что ты так смотришь? Майра тебе наплела там про меня и Клаудию? Гадости говорила про нее? Все вранье! Яд с языка бабьего…
После третьего стакана он обмяк, будто ведро выпил залпом: взгляд затуманился, движения замедлились и как бы размазывались в пространстве. Полковник налил ему четвертый и ждал. Выпив, дядя еще бормотал, угасая:
– Ей не везло все время… И со мной ей не повезло… Это я ее соблазнил! Я! Что бы там ни болтала Майра, я ни о чем не жалею. Нет, вру, жалею, конечно, что не смог ей ничего дать. У меня ничего не было… и нет…
Он уронил голову на грудь, но тут же встрепенулся.
– А тебе я завидую! Она писала о тебе…
– Писала?
