– Заткнись, твою мать! Ты просто завидуешь мне! – Гера снова вскочил и заметался по салону. – Ты хотел ее для себя! Ты знал, где она, и врал мне! Ты чуть не убил меня из-за нее! Ты хотел меня убить!
– Если бы хотел, убил бы.
– Я не могу без нее, а ты можешь! Так отпусти ее! Неужели ты не видишь – я все для нее сделаю!
– Дай мне поговорить с ней.
– О чем?
Полковник пожал плечами:
– Мы не разговаривали с тех пор, как она улетела с Гаити. Может, мне удастся как-то разворошить ее память…
Гера осторожно опустился на диван и, морщась, пристраивал раненую руку.
– Ну поговори, – сказал он. – Но без глупостей. Пристрелю.
Полковник отодвинул засов и, пока открывалась дверь, думал: сразу обнять, и шептать ей на ухо, и вдыхать ее волосы.
Клаудия сидела на одеяле, обхватив колени и положив на них голову, и тут же вскинулась, уставилась загнанно. Полковник подумал с удивлением, что ничего не чувствует к этой женщине. Еще неделю назад его бросало в жар, когда он подглядывал за ней в ее новой жизни, а теперь – ничего, кроме жалости, какую он чувствовал бы к любой пленнице.
Она молчала, только смотрела с панической внимательностью в его лицо. Пыталась предугадать намерения этого нового мучителя за мгновение до того, как он себя проявит.
Он сел на пол у стены против нее, а она метнула быстрый взгляд в сторону закрытой, но не запертой двери.
– Не надо, – сказал полковник, – он там сидит с пистолетом.
– Кто вы?
– Я?
– Вы оба? На каком языке вы там ругались?
– На русском.
– Вы русские шпионы?
Он даже рассмеялся.
– Шпионы? С чего ты взяла? Россия не воюет с Кубой, зачем здесь русские шпионы?
Его смех не то чтобы успокоил ее, но немного снял напряжение.
– Но тогда кто вы? Вы русские?
– Он русский. Я кубинец. А ты правда не знаешь нас?
Она тихо покачала головой. Мирный его тон и дружелюбный взгляд делали свое дело, и она присмирела.
– Объясните мне, зачем я вам? Я ничего не понимаю, – сказала она жалобно.
– Он совсем ничего не объяснил?
– Он все время что-то говорил, но по-французски. А я не знаю французского.
– Не знаешь? Но ты говорила по-французски.
Она удивилась, кажется, совершенно искренне.
– А что первое ты помнишь?
– Я очнулась в каком-то тесном вагончике, на каком-то столе. Кажется, это была скорая помощь и доктор был рядом. Я не могла понять, как я там оказалась, и очень испугалась. Оттолкнула доктора и выскочила из той машины. Ну и… бежала через тростник… долго…
– А что было до этого?
– Не помню. Я даже не знаю, как меня звали раньше.
– Тебя зовут Клаудия. У нас с тобой были отношения…
Ее глаза расширились, а носик при этом чуть наморщился, что неприятно укололо полковника.
– И с ним тоже, – сказал он, кивнув на дверь.
– Что – тоже?
– Он тоже был твоим любовником.
– Что – оба? – поморщилась она.
– Да… но не в одно и то же время.
И он кратко обрисовал этапы их романа. Клаудия потрясенно хлопала глазами. Как она представляла себе свое забытое прошлое – неизвестно, но явно не так.
– Поэтому вы меня схватили? – догадалась она.
– Это он. Не может жить без тебя.
– Почему я должна вам верить?
– У тебя родинка под левой грудью. И шрам на левом плече. Ты умудрилась напороться на штырь арматурный, мне пришлось зашивать рану.
Клаудия снова испугалась: незнакомец действительно знал об этих особых приметах, невидимых под одеждой.
– Какая арматура? Где это было?
– На Гаити, но это длинная история. Теперь слушай внимательно. Я дам ему снотворное. Когда он заснет, я тебя отпущу. Но ты должна мне обещать, что не заявишь в полицию. Это в твоих же интересах.
– Почему?
– Потому что ты замешана в преступлении и тебя ищут.
В это ей тоже не верилось.
– Это вы сделали, чтобы я ничего не помнила?
– Нет. Я вылечил тебя от тяжелой болезни.
– Мы правда встречались?
– Да…
– Я… спала с вами?
– Да…
Поверить в это она никак не могла и спросила с детской прямотой и оскорбительным для него недоумением:
– …Почему?
Он вздохнул – что тут скажешь.
– Мы… Нам было хорошо вместе, что бы ты там ни думала. Ты была дорога мне.
– А сейчас?
Полковник хотел сказать «и сейчас», но замешкался, потому что не узнавал ее. То есть, конечно, это была она, знакомая в каждом своем движении, в каждой интонации голоса, и в то же время – какая-то другая, посторонняя женщина. Именно женщина. Раньше он никогда бы так не назвал ее про себя – «женщина». Раньше с ним она женщиной не была. Она была светом. И ее неприятие того их света и полета отталкивало его.
Он все-таки выдохнул:
– И сейчас…
Да! И сейчас! Ибо то, что было – было настоящее, а то, что сейчас – наваждение, морок поля, морским прибоем плескавшегося перед домом.
– Дай мне руку, – сказал полковник и протянул ей раскрытую ладонь.
– Зачем?
– Низачем.
Она положила свою ладонь в его, безропотно, хоть и с опаской. Он нагнулся и поцеловал.
Дверь открылась. Гера с пистолетом в опущенной руке стоял за порогом.
– Что-то ты разговорился, – сказал он по-русски. – Что ты ей втираешь?
Полковник отпустил ее руку.
– Я объясняю ей все, потому что она не понимает ничего.
Клаудия уставилась на Геру с бесстрашием и злобой.
