– И что ты ей скажешь? Что в бутылке была вода? – кричали ему. – Да она тебя так пошлет, что ты только на Пересыпи остановишься!
– А она еще за тобой погонится и будет орать на всю улицу, что это ты хотел раскрутить ее на бабки.
Посмеялись и отправили гонца за портвейном в соседний шалман, где для Гоши всегда держали заначку.
Суета вокруг шампанского сорвала всех с мест, и Диего смог подобраться к Милке.
– Ты стучишь этой штукой? – сказал он первое, что пришло в голову.
– Стучу? – не поняла Милка. – А, да, хлопаю. Я – хлопушка!
– Наверно, интересно работать в кино? – находчиво продолжил Диего.
– Конечно, интересно. – Милка все время улыбалась, явно поощряя собеседника. – А ты чем занимаешься?
– Я врач, военный, учился в Ленинграде.
– Ты хорошо говоришь по-русски…
Всеволод Шатальский не мог перенести, что Милка болтает с кем-то больше трех минут. Подвалил с гитарой. Задергал струны, заголосил:
– Милка, Милка, где твоя ухмылка, полная задора и огня!
Его пошатывало.
– Милка, пойдем, расскажешь мне, где тут у вас можно зависнуть не по-детски. Есть ночные заведения? – Он прихватил Милку за талию, что ей совсем не понравилось.
– Мы разговариваем, – сказал Диего.
– Что? – ухмыльнулся Шатальский.
– Мы разговариваем, – повторил Диего ровно тем же тоном и на том же уровне громкости.
– Ты еще и разговариваешь? – хмыкнул Шатальский. – Но я вижу, словарный запас у тебя небольшой.
– Мы разговариваем, – сказал Диего в третий раз, и это прозвучало, как вызов.
Шатальский был выше на полголовы и сверху вниз ухмылялся в лицо Диего. Драться кубинцу-выпускнику в родном Советском Союзе никак нельзя было: во-первых, потому что нельзя. А во-вторых, потому что ему уже нужно было беречь руки. Его пальцы, к концу обучения творившие чудеса с трупами в анатомичке, стоили теперь дорого. Кубинская родина заплатила трудовые сахарные денежки за каждый палец военного хирурга.
– А пойдем, покажешь мне ту продавщицу, – сказала Милка, улыбаясь Диего. – Что, в самом деле, за хамство. Я ей объясню, почем в Одессе рубероид.
– Рубероид? Это шампанское?
Шатальский и все, кто слышал, засмеялись.
– Нет, рубероид – это другое. Это так просто говорится. Пошли.
– И я с вами, – засобирался Шатальский.
– Нет. Как же тут без ваших песен? – отрезала Милка и шагнула к выходу.
Диего взглядом сигнализировал Сесару, что ему идти не надо. Да тот и сам сообразил.
Когда вышли во двор, Диего понял, что пропал. Он не знал, что делать дальше, куда идти, что говорить. Она сама его выбрала и вызвала и идет рядом, и от этого все русские да и испанские слова вылетели из головы.
– Мы же не пойдем в гастроном, – сказала Милка.
– Не пойдем. – И к этому Диего ничего не добавил.
Они шли по Французскому бульвару под платанами. Молчали. Надо было что-то сказать, но с каждым шагом рядом с ней его молчание углублялось, усугублялось, вырастало и расширялось или даже, может быть, каменело внутри – как еще описать этот обморок. Он с ужасом думал, что теряет ее, упускает единственный шанс, и ничего не мог изменить. Вот сейчас она остановится и спросит: ты что, немой? И он промолчит, потому что молчание в нем окаменело. Она посмеется и скажет: ну пока… Но она тоже молчала.
Свернули в переулок, опять свернули. Шли вдоль высокой чугунной ограды, а за ней сад. Влезли в сад через дыру. За деревьями высился замок с башенками.
– Это дача Анатра. Было такое богатое семейство по фамилии Анатра еще до революции, – сказала Милка. – Этот замок они построили себе в тысяча девятьсот тринадцатом году.
Она повела его к замку по тропинке. Зачем – он не понимал, но не открывал рта. Молчать, чтобы не разрушить волшебство случайным глупым словом – любым словом. Она шла впереди, сверкая золотистыми икрами под коротким платьицем. Кругом деревья и трава, а впереди замок. Так бы и идти за ней к замку всю жизнь, видеть ее загорелые лопатки меж бретелек сарафана, длинную шею, наполовину прикрытую выгоревшими до пепла волосами.
Молчание его уже не тяготило. Счастлив и нем.
Подошли к замку с обвалившейся штукатуркой, с выщербленными ступенями парадной лестницы, террасой под облупленными колоннами, с заколоченными фанерой дверями и окнами.
– Можно залезть внутрь, я знаю один ход, но не пойдем – там гадко, мусор, плохо пахнет, – сказала Милка.
Они стояли на террасе, на выщербленном кафеле, и смотрели в запущенный парк. А за деревьями, за чугунной оградой перестукивались, перезванивались трамваи. Праздничные стуки-перезвоны, будто на загадочной трамвайной церемонии.
– Здесь они жили, эти люди по фамилии Анатра. Греки, наверно. Пили чай на этой террасе. По Французскому проезжали извозчики… Я часто прихожу сюда после работы.
Она ничего не добавила, не объяснила, почему сюда приходит, а Диего не спросил. Не мог сломать печать молчания, длившегося вечность. Она глянула ему в лицо внимательно, серьезно. Вот сейчас все и кончится, подумал он.
– Ты когда-нибудь будешь со мной разговаривать? – спросила она тихо и так близко, что он ощутил на губах ее невесомое дыхание.
– Буду… – вымолвил он через миллион лет безмолвия.
– Хорошо…
