А потом Диего увидел великолепный, великий Ленинград.
Через пять лет, когда после сдачи выпускных экзаменов оставался еще месяц до отправки в Гавану на том же теплоходе «Федор Шаляпин», Диего приехал из Ленинграда в Одессу, чтобы провести это время вместе с другом Сесаром и одесскими кубинцами.
Жарил такой же одесский август, как и в год прибытия; так же уличные прилавки ломились от яблок, груш и арбузов, так же облетали с платанов коричневые прокаленные солнцем листья, когда Диего и Сесар вошли в ту квартиру на Французском бульваре.
Она сидела на продавленном диване с ногами. Голые коленки торчали у подбородка, а бедра едва прикрывались коротким подолом сарафана. В одной руке она держала граненый стакан, в другой – надкушенную скибку арбуза (если кто не знает, «скибка» – это по-одесски ломоть арбуза). Арбузом она закусывала портвейн, вгрызаясь в алую плоть и аккуратно выплевывая косточки в ту же ладонь, которой держала скибку. Вокруг шумел народ со стаканами в руках – на стульях, на полу и на том же продавленном диване среди подрамников, сломанных мольбертов, недописанных этюдов и перемазанных засохшей краской кусков фанеры.
Она посмотрела на Диего и Сесара и улыбнулась одному Диего. Компания воззрилась на вошедших, державших в руках по бутылке шампанского.
– О-о-о! Какие люди! – закричал с нетрезвым радушием хозяин квартиры, художник-постановщик Одесской киностудии Гоша Константинов. – Ребята, позвольте вам представить моих друзей Сесара и…
– Диего, – подсказал Диего.
Он первый раз видел этого мужика. С ним познакомился Сесар где-то в пивняке, и они разговорились.
– Сесар и Диего – наши кубинские друзья! – гремел Гоша, обнимая обоих за плечи.
– Кубинские? Что, реально кубинцы? Ты заливаешь!
– Реально кубинцы! Разве не видно?
– А может, ребята из Кишинева! – кричал кто-то. – Или из Еревана!
– Да какой Кишинев! Это же истинные сыны Острова свободы!
И началось: и «Куба – любовь моя», и «Остров зари багровой», и «Куба далека, Куба рядом» – и все вот это наперебой и со всех сторон. Кубинцы понимали – это нужно переждать. Они привыкли к такому приему в любой компании и знали – приступ советско-кубинской дружбы пройдет, и вечеринка продолжится своим чередом.
Компания – человек пятнадцать, все с Одесской киностудии. Диего показалось, что одного парня он где-то уже видел. Да, видел – на экране. Это был Всеволод Шатальский, кинозвезда, – периодически он хватался за гитару и пел песни Высоцкого, о своей дружбе с ним вспоминал к месту и не к месту.
Выпивали, смеялись, болтали сразу обо всем. Она посматривала на Диего, и он смотрел на нее. Сказать ей он ничего не мог – пришлось бы кричать. И пересесть поближе не получалось, рядом с ней на диване все время кто-то отирался. Наконец он услышал, что ее зовут Милка, то есть Людмила, но все кричали – Милка. Диего уже говорил по-русски почти как русский, и поэтому мог оценить созвучие ее имени со словом «милая». Милка – это как бы такая маленькая милая, которая в то же время дерзкая, смелая, свободная. Хулиганка, оторва. И вела она себя соответственно – говорила громко, шутила дерзко, смеялась открыто, показывая сахарные зубы. Лет ей было девятнадцать-двадцать. Она работала на студии помощницей режиссера – хлопушкой.
Звезда кино Всеволод Шатальский положил на Милку глаз. И чем больше она смеялась, встряхивая челкой модного каре, тем отчаянней он хрипел «по-высоцки».
Две бутылки шампанского, принесенные кубинцами, повеселили компанию. Конечно, парни знали, что лучше пара бутылок портвейна или бутылка водки, но уже набирала обороты горбачевская борьба с алкоголизмом, и шампанское – это все, что удалось найти в окрестных гастрономах. Когда хозяйский портвейн закончился, кубинцы взялись открывать бутылки, но эффектного выстрела в потолок не вышло. Более того, пробки решительно не хотели извлекаться. Сначала их пытались выгнать, встряхивая бутылки, потом пробовали выкрутить и выдернуть руками, наконец принялись выковыривать вилками и ножами. Вся компания включилась в борьбу. Мужчины выхватывали бутылки из рук друг у друга и под общий смех и шутки проделывали с ними разные эксперименты. Кто-то предложил даже поджечь пробки, ведь они пластиковые, как нагреются, станут податливей. Наконец одну пробку выдернули штопором. Шампанское решительно не пенилось, не пахло и оказалось обыкновенной водой. И во второй бутылке – тоже. Кубинцы не знали, куда деваться от смущения, будто это они залили воду в бутылки, но никто их в этом, конечно, не подозревал. Это же Одесса. Кто-то в гастрономе сделал свой маленький гешефт.
– Я сразу сказала, там вода! – кричала Элла, полная ассистентка по актерам.
– А этикетки-то настоящие! Милка, это твой папа воду в бутылки заливает! – смеялся Гоша-художник.
Выяснилось, что папа Милки – главный технолог Одесского завода шампанских вин, что на Французском бульваре.
– Не надо гнать на папу, – оборонялась Милка. – Водичку разливают где-то в гараже, а потом толкают с помощью знакомой продавщицы.
– Я пойду! Я помню эту продавщицу! – храбрился Сесар.
