– Перестань! Зачем ты придумываешь? Он сам вышел, чтобы спасти ее. Он был смелее меня…
– Нет! – теперь взвилась Милка. – Ты не струсил! Это же я тебя не пустила!
– И она его не пускала. Говорила, не ходи, вдруг они нас не найдут. Но он пошел, смелый румынский солдат Ионэл.
– Ты тоже смелый. Ты прыгнул с парохода.
Уснули – уговаривая убаюкались. Проснулись от лая собак.
– Тут у всех собаки, – сказала Милка испуганно.
– Нет, это другие…
И уже неслись сломя голову от настигающего лая.
Внезапно кончилась кукуруза и распахнулся простор лимана с закатной дорожкой, и они покатились вниз по глинистому склону к зарослям у воды.
– В воду! Собаки идут по запаху!
Бежали по мелководью, скрываясь за кустарником. Когда на склоне замелькали зеленые фуражки, сидели в воде по горло за стеной камыша.
– Может, спустить собак, товарищ лейтенант?
– Отставить! Ты охренел, Пилипчук? Это же просто пацан и девчонка!
– Я же так, на всякий случай…
Пограничники ушли дальше по берегу. Стемнело. Беглецы, голые, сидели под ивами. Одежда сушилась на ветках горячим степным ветром.
– Симарронес, – сказал Диего. – Мы с тобой – симарронес.
– Что это?
– Так у нас называли беглых рабов.
– Мы не рабы.
– Мы беглые.
Когда около полуночи они добрались до высокого забора с мощными крепостными воротами, услышали там за забором виолончель. Ночь, собаки лают, деревенский дом, и виолончель плачет. Этому дому больше подошел бы душевный шансон.
Последовали переговоры с привратником. Милке пришлось раз пятнадцать рассказать, что она та самая дочь главного технолога Одесского завода шампанских вин, что бывала здесь в гостях с папой и мамой и теперь пришла повидать хозяина. А по какой причине такая срочность среди ночи – это она объяснит только самому. Наконец пришел хозяин. Посмотрел на Милку через амбразуру и велел открыть ворота. Внутри гостей обступили и обнюхали три гигантские кавказские овчарки и обыскали два крепких парня в трениках.
Их посадили в садовой беседке среди грядок с помидорами. Накачанный паренек в майке и тренировочных штанах застыл мускулистым монументом на дорожке к дому, где всё страдала виолончель, терзаемая начинающим палачом. Перед гостями музицировал двенадцатилетний сын хозяина.
– Кто этот хозяин? – поинтересовался Диего, с момента их прибытия в Одессу полностью отдавшийся руководству Милки.
– Это Папа – так его все зовут. Авторитет. Говорят – справедливый.
– Справедливый? Он что, судья?
– В своем роде.
– Нас будут судить?
– Говорить буду я. Если тебя спросят, отвечай как есть, только правду.
Точно как на суде, подумал Диего равнодушно.
Наконец в доме раздались аплодисменты, и тень мальчика, несущего перед собой несоразмерную с ним дивную виолончель, скользнула мимо и скрылась в лабиринте хозяйственных построек. Куда потащил? Задушит ее там, голую, и спрячет труп. А в доме грянул долгожданный шансон, и гости загалдели радостно, освобожденные от классики.
Пришел хозяин – бык как бык, крупный, жирный, с большой, под ноль остриженной головой и круглым мясистым лицом. Рубашка черная стильная, золотой цепак на шее, итальянские туфли из дорогой кожи – в общем, всё путем, но глаза внимательные.
– Как батя? – спросил Милку.
– Хорошо, наверно…
– Он знает, что ты здесь?
– Нет… Это Диего. Он прыгнул с парохода.
Папа посмотрел на парня с детским изумлением:
– Так это ты сиганул с «Шаляпина»?
Конечно, Папа был в курсе всего, что происходило в городе.
– Я.
– Вот же ж мать твою! Кубинец?
– Кубинец.
– Охренеть!
Папа разглядывал Диего.
– Из-за нее?
– Из-за нее.
Папа кивнул, признавая, что это нормально – прыгнуть с парохода, нарушить государственную границу и присягу, предать семью и родину из-за нее, из-за Милки. И всякому это должно быть понятно.
– И шо вы себе думаете?
– Я прошу вас, помогите, – заторопилась Милка. – Нам нужны документы и сесть на какой-нибудь пароход до Стамбула. Папа заплатит.
Диего посмотрел на Милку. Оказывается, она все спланировала.
– И шо вы там будете делать, в том Стамбуле? – без эмоций поинтересовался Папа.
– Не знаю, – сказала Милка с некоторым даже вызовом. – А куда нам деться?
– Это точно. Деться вам некуда. А с чего ты думаешь, шо папа твой заплатит?
– Вы ему предъявите, он и заплатит.
– А мне-то зачем этот гимор? – Папа не раздражался, просто выяснял.
– Нам… мне больше некуда пойти. Вы всё можете. Помогите.
– Шоб я у своего компаньона дочку умыкнул и за его же бабки в стамбульский бордель сплавил? – Он просто рассматривал варианты.
– Почему в бордель?
– Потому шо ты там и окажешься.
– Можно другой вариант. Похищение. Скажите папе, что вы меня похитили. Назначьте выкуп. У него есть деньги. Нам не много надо, а вам – весь навар.
Диего не верил своим ушам.
– Ты умная девочка, – сказал Папа, – шо ж ты с такой дуростью ко мне пришла?
Милка поджала губы.
