– Ну ладно, навела я тоски. Теперь-то можно с иностранцем, ну, то есть, не совсем можно, но по крайности хоть не расстреливают.
Бабушка не делала драмы из своей давней трагедии. Улыбалась.
– Как его звали? – спросила Милка.
– Ионэл.
Бабушка пошла в магазин, а Милка и Диего лежали на одеяле под вишней. Диего пробормотал, неодолимо засыпая:
– Зачем она это рассказала?
– Бабушка нас любит.
Голос Милки донесся уже издалека и канул глубоко, но тут же всплыл рядом:
– Проснись! Вставай!
Милка трясла его. Он сел на одеяле. Солнце заметно передвинулось к закату.
– Сколько я спал?
– Смотри!
Диего посмотрел на улицу и за забором, за деревьями увидел солдат в зеленых фуражках с автоматами. Пограничники. Трое рядовых и прапорщик стояли возле газона-«козла» и озирались по сторонам, будто не могли решить, что им делать, куда идти. Диего ощутил на себе взгляд Милки, повернулся к ней и глянул в ее полные ужаса глаза.
– Это тебя ищут?
– Да…
– С автоматами? Разве ты бандит?
– Я дезертир. Иностранец к тому же…
Он схватил Милку за руку и увлек за собой. Они пересекли двор, пригибаясь, и спрятались за забором, увитым виноградом.
Пограничники топтались возле своей машины, автоматы за плечами.
– Пойдем отсюда, – сказал Диего.
– Куда?
Он посмотрел в сторону кукурузного поля, тянувшегося, кажется, до самого лимана.
– Бабушка! – воскликнула Милка шепотом.
Прапорщик остановил бабу Галю с тяжелой сумкой и что-то ей втолковывал. Она слушала со все возрастающим удивлением, а потом посмотрела на свой дом чужим, отстраненным взглядом и показала на него рукой. Пограничники встрепенулись, перекинули автоматы из-за спин в боевое положение и тоже посмотрели на дом, будто это был вражеский дзот. Прапорщик переспросил, наверно – уверена ли она. И баба Галя закивала.
– Она меня выдала, – сказал Диего и схватил Милку за руку.
– Нет! – пискнула Милка.
Диего уже тащил ее за собой через огород в кукурузу. Они врезались в частокол высоких стеблей, и шорох бьющих в лицо листьев показался им грохотом, заглушившим крики за спиной. Бежали, остановились отдышаться. Прислушались. Никаких звуков, кроме шелеста листвы. Милка села на землю и заплакала. Диего обнял ее за плечи.
– Я сдамся. Ты оставайся тут до ночи, а я пойду.
– У них же автоматы. Они будут стрелять.
– Не будут. Я выйду без оружия, с поднятыми руками…
– Нет! Тебя посадят!
– Конечно посадят.
– Что же делать?
Диего пожал плечами:
– Ничего. Я сделал глупость.
– Ты жалеешь?
– Жалею только о том, что втянул тебя в это.
Он встал.
– Я пойду. Дождись темноты – меня уже увезут – и иди к бабушке. Скажешь потом всем, что я пришел туда сам, а ты просто была у бабушки и ничего не знала. А потом… потом просто ушла погулять. Не вместе со мной, одна…
Милка цепко держала за его руку.
– Нет! Пойдем ночью вместе. Поедем в Одессу.
– И что там?
– …Там есть один человек. Он нам поможет.
– Какой человек?
– Один бандит. Папин друг.
– Чем поможет?
– Он может всё. Поможет уехать за границу.
– Откуда ты знаешь?
– Все знают, что он бандит. Мы с папой и мамой ездили к нему в гости.
– К бандиту с папой и мамой?
– Это нормально. У папы с ним дела.
– Он сдаст нас милиции.
– Не сдаст. Бандиту западло.
– Что?
– Нельзя бандиту сдавать кого-то ментам. Авторитет потеряет.
Бандит так бандит, подумал Диего. Уехать за границу – в это он не верил. Но пусть у Милки будет надежда. Еще несколько часов вместе…
Они лежали на теплой земле, обнявшись, беглецы, отъединенные от остального мира полем, как ничейной землей. Опять поле, думал Диего, слушая знакомый с детства шорох над головой. Это наваждение или проклятие – поле, бабушка и кто-то умер на этом поле. Уехал на другой конец света – и все равно попал на поле с мертвецом. Прыгнул с парохода – и упал на поле. Нет, к черту! Ничего в этом нет! Где угодно есть какое-нибудь поле. И возле какого угодно поля всегда найдется какая-нибудь бабушка. И за сотни тысяч лет человеческой жизни на планете Земля кто-нибудь в любом случае умер на каком угодно поле. Вся Земля – поле с мертвецами…
Милка пошевелилась, всхлипнула, будто застонала.
– Что? – Диего крепче прижал ее к себе.
– Бабушка… Она нас выдала…
– А что ей было делать? Она испугалась за тебя. Она же не знала, а тут ей сказали, что я дезертир…
– Все равно предала.
– Ну зачем так? Это же ради нас, чтобы мы не наделали еще глупостей.
– Может, она и солдата своего выдала? – ужаснулась Милка.
– Нет! С чего ты взяла?
– Она просто так рассказывает, что он сам сдался, а на самом деле… Она шла по улице, а тут патруль немецкий. На мотоциклах. И собаки у них. Хенде хох! Аусвайс! Есть в деревне партизаны? Дезертиры? Она испугалась…
Милка вещала, будто в трансе. И Диего тоже отчетливо видел эту картину, хорошо знакомую ему по советским фильмам. Слякотная весна. Дождь. Пустынная улица, разъезженная танковыми гусеницами. Солдаты в касках, в прорезиненных плащах, на заляпанных грязью мотоциклах. Собаки бешеные рвутся. Аусвайс, папире. Почему не в Германии? Где освобождение от мобилизации?
– Она испугалась, что ее отправят в Германию, и выдала дезертира. Откупилась… – говорила Милка.
