– Туда, куда я тебя повезу, – отчеканил Гера.
– Да пошел ты! Ты сейчас поедешь и развяжешь Марио. Сейчас же!
– Закрой рот, сука! Закрой свой поганый рот! – взвился Гера. – Ты поедешь со мной, хоть в наручниках, хоть в наморднике, хоть в чемодане упакованная! Ты не знаешь, что я сделал ради тебя!
Он подождал, пока полковник переводил, и продолжил на той же ноте:
– Ты не помнишь, что у нас было? Ничего, вспомнишь! А не вспомнишь, так мы начнем сначала, и все у нас будет, как было. Ты поймешь, что я тебе нужен, потому что ты для меня всё, всё, всё…
Полковник так и перевел три раза «всё».
– Козел, ты для меня никто и останешься никем, – отрезала Клаудия.
Полковник перевел.
Гера помолчал минуту и сказал взвешенно и твердо:
– Когда поедем, через пару часов я позвоню в полицию и сообщу, где джип со связанным парнем. Но это если ты будешь хорошо себя вести. Если нет, я не позвоню. Сам он не развяжется, воды у него нет, и его найдут там через неделю, или две, или через месяц…
Клаудия подалась вперед с явным намерением плюнуть Гере в лицо, но уперлась лбом в ствол пистолета.
– Хватит, – произнес Гера холодно. – Ты поедешь со мной, и точка.
Переводя последнюю фразу, полковник добавил от себя два слова: «Будь готова», и по метнувшемуся в его сторону взгляду увидел, что она поняла.
Гера снова задвинул засов на двери кладовки, прошел в салон и сел на диван. Полковник думал о последней фразе Геры. Почему он сказал, что Марио найдут через неделю, или две, или даже месяц? Почему он не принимает в расчет, что полковник после его отъезда может позвонить в полицию, а может и сам найти и освободить Марио? Этому могло быть только одно объяснение. Опять либо он меня, либо я его. Нет, два раза убивать сына – это слишком. Как же он в первый раз нажал на спуск? Думал он тогда о Милке? Нет. Он думал только о Клаудии. И даже когда сын сказал у могилы «мама», полковник не вспомнил о Милке… Милка…
Редкие загорающие на пляже «Каролино-Бугаз» не обратили никакого внимания на парня, вышедшего из волн, упавшего в изнеможении на песок и лежавшего неподвижно четверть часа, – ну наплавался, загорает. На нем были только трусы. Одежду Диего сбросил, едва оказался в воде. Изнурение либидо спортом скорее всего спасло ему жизнь в почти двухкилометровом заплыве после падения в воду с высоты пятого этажа. Чем только он ни занимался за эти пять лет: боксом, борьбой, легкой атлетикой и, к счастью, – плаванием.
Диего полежал на песке, посидел, глядя на закат. «Федор Шаляпин» давно скрылся за горизонтом, а вблизи берега море утюжили пограничные катера и моторные лодки. Дожидаться пограничников Диего не стал, украл джинсы и футболку купальщика, оставленные на песке. Кошелек достал из кармана и бросил на месте. В кустах оделся и пошел на шоссе. Водитель грузовика бесплатно довез его до Французского бульвара.
На студию Диего проник через «секретную» дыру в заборе со стороны моря. Через нее он и Милка сбегали на пляж, игнорируя проходную. Стемнело, возле первого павильона сновали люди, горел свет. Повезло – у Милки ночная смена.
Снималась сцена в декорации современной квартиры. За суетой кинопроцесса никто не заметил, как Диего с темной улицы проскользнул в темный угол павильона и спрятался в фанерной карете без колес, откуда мог видеть всю съемочную площадку. Милка встала перед камерой с хлопушкой, что-то пробормотала скороговоркой, хлопнула и отошла в сторону. Диего смотрел на нее неотрывно, с удивлением и страхом. Только теперь его догнало и ударило осознание совершенного. Так странно было находиться в этом мире, где его не должно уже быть, откуда он ушел безвозвратно, будто умер, и вернулся нежданным и невидимым и наблюдал, как живет этот мир без него – как она живет без него. Вот пришла на работу. И все как всегда, будто и не прощались они у таможни, и не говорила она ему тех слов. Он пытался разглядеть в ней какую-то перемену, примету постигшей ее драмы, но ничего особенного не видел. Милка просто жила дальше. А что же ей, умереть, что ли, возражал он себе. Нет, конечно, но все же. Что-то в ней должно было измениться оттого, что его не стало, ведь она так боялась этого. И вдруг он подумал такое, отчего ему стало жарко: он зря прыгнул. Ведь ничего в ней не изменилось. Он уничтожил свою жизнь, потому что верил: без него ее мир рухнул. Он прыгнул, чтобы она не страдала. А она не страдала.
Кто эта чужая девочка, о которой он еще двадцать восемь дней назад ничего не знал? А дома ждет Элена, его любимая жена, и любимая маленькая дочь. И не догнать уже пароход.
Актеры играли, камера каталась по рельсам. Милка хлопала и хлопала, болтала с осветителями, операторами, художниками, шутила и улыбалась, и даже смеялась шуткам Шатальского. Диего перестал думать о том, что он сделал, почему он это сделал и что будет из-за того, что он сделал. Его здесь не было. Его нигде больше не было.
