Вошли двое мужиков, явно посторонние. По-хозяйски осмотрелись. К ним тут же бросился администратор площадки. Мужики сунули ему под нос красные книжечки, и Диего понял: это по его душу. Менты, или кто они там, подошли к Милке, и она побледнела, изменилась в лице. И это странным образом обрадовало Диего. Такое ее лицо он ожидал увидеть, когда бежал сюда, – и теперь у нее было такое лицо.
Менты вывели Милку из павильона через главные ворота, Диего вышел через боковую дверь и, прячась в темноте под деревьями, наблюдал, как они ее допрашивали в курилке, в полосе желтого света. Менты наседали, Милка лишь потерянно трясла головой. Диего оживал. Это опрокинутое Милкино лицо вернуло его к жизни, к действию. Если бы менты повели Милку со студии, он бы бросился на них – одним безумством больше, какая разница? Он знал, что назад дороги нет и придется идти дальше, хотя и дальше дороги не было. Но менты ушли с каменными лицами, наказав, конечно, глупой девчонке немедленно сообщить куда следует, если этот кубинец объявится. Из павильона так никто и не показался – киношники затаились, думали, что Милку уже пакуют в «черный ворон». Она села на скамейку в курилке, не плакала, но потерянно шарила глазами по темной аллее, будто искала его, беглеца. И он вышел из темноты. Милка пискнула странно и повисла у него на шее…
Переночевали на склонах в бурьяне. Трахались горячо в полынной горечи. Милка то плакала, то смеялась, то вопила так, что бродячие собаки в Отраде откликались заполошным лаем. Диего ничего не ел с утра и утолял голод ее плотью и кислыми яблоками с кривого деревца. Утром поехали к Милкиной бабушке в село – куда же еще податься в бегах, как не к бабушке, – а дальше в будущее они пока не заглядывали. Баба Галя обрадовалась и накормила. Милка уже привозила к ней Диего, и этот кубинский мачо ей понравился, а о чрезвычайном происшествии на «Федоре Шаляпине» она не знала. Такого рода новости в газетах еще не печатали и по телевизору не показывали. Гласность только-только восходила.
Втроем сидели во дворе под вишней за столом, накрытым цветастой клеенкой. За бело-голубым забором простиралась улица бело-голубых, крашеных по традиции деревень вокруг Днестровского лимана домиков. И лиман можно было увидеть за огородом и кукурузным полем, если посмотреть в другую сторону. Диего уплетал окрошку (чего только не приучишься есть в России), жареную курицу и пирожки с капустой и запивал домашним вином. У Милки и бабушки в стаканах тоже рубиново светилось.
– А ты вроде должен был уплыть? – вдруг припомнила баба Галя.
Диего растерялся.
– Он попросился пока остаться, – сказала Милка.
– На практику, что ли?
– В аспирантуре…
– Ну, хорошее дело. И вместе, опять же, еще побудете.
Баба Галя смотрела на парочку со снисходительной нежностью.
– А родители чего же?
Родители Милки пребывали в глубоком шоке. Отец взбесился, когда кто-то со студии доложил ему, что дочь путается с иностранцем. Но Милка уже жила отдельно и отцовской власти над собой не признавала.
– Ты знаешь папу. И мама – туда же, – сказала Милка.
– Ничего, перебесятся. Смотри, какой красавец у тебя. Разве ж можно такого отпускать? Держать надо, ох держать крепко. Смотрю я на тебя, Диего, и своего вспоминаю.
Баба Галя произносила заморское имя с малороссийским «г». И звучало это невыразимо чудовищно.
– Это какого «своего»? – удивилась Милка.
Никогда она не видела мужчину рядом с бабушкой. Дедушка умер еще до ее рождения.
– А был у меня… тоже красивый, такой же чернобровый, кареглазый… румын.
– Румын? Ты мне не рассказывала.
– А я никому не рассказывала. Отец твой только знает. Это в войну было.
– В какую войну?
– В Великую Отечественную. А ты думала – в какую?
– Румын? Так он же…
– Да. Солдат он был. Румынский оккупант. У нас тут румыны стояли.
Казалось бы, где Куба, а где Одесса, но Диего хорошо представлял себе реалии Великой Отечественной войны советского народа. Все его детство по телевизору крутили советские военные фильмы. Так что он мог прочувствовать весь драматизм признания бабы Гали.
– …Вот и случилась у нас любовь. Прятались ото всех. Все были нам враги – и его земляки, и мои. Два месяца было у нас… а потом наши наступали, румыны отступали, а он остался. Сказал: не поеду, с тобой хочу. Я ему говорю: убьют тебя наши. А он: сдамся, может, и не убьют. А хоть и убьют, все равно не могу я без тебя – без меня то есть…
– И что? – спросила Милка.
Диего перестал жевать и слушал.
– Убили.
– Наши?
– Нет. СС из Одессы. Немцы румын не любили, трусами их считали. Ездили по деревням, дезертиров ловили. Мы с ним в погребе прятались. И он говорит: все равно найдут, и тебе плохо будет, я выйду, сдамся. И вышел. А я в погребе осталась. Немцы не стали проверять – решили, он один прятался. Он думал, ну арестуют его, в тюрьму повезут, а потом все равно на фронт. Но его никуда не повезли, тут и расстреляли.
Она кивнула в сторону кукурузного поля.
– Как немцы ушли, я его там похоронила.
Молодые посмотрели на поле.
