— Сороковник через месяц стукнет. — Глаша сдержалась, чтоб не ахнуть, на вид Анечке меньше полтинника никак не дашь. Да какая к чёрту Анечка, Брунгильда и есть. — Так что тебе ещё не самая тяжёлая доля досталась. Катька сука, конечно, но с другой стороны, ты теперь полноправная владелица квартиры в центре Москвы. Москвичка, — Брунгильда презрительно скривилась. — Только не забудь дедка» своего застраховать перед смертью.
— Знать бы, когда он помрёт? Не всем, как вам, с этим подфартит. — Глаша выразительно посмотрела в глаза собеседнице.
— А я не жадная, могу поделиться фартом.
— Серьезно?
— Не безвозмездно, конечно.
— Сколько?
— Договоримся.
Запах сдобы наполняет дом теплом и уютом. Вот только летом, когда и без того жарко, дополнительное тепло не просто раздражает. Оно бесит.
— Мама, ты что, духовку включила? — Бросив сумочку на полку, не разуваясь, женщина фурией влетела в кухню и бросилась к плите.
— Я уже выключила, — сконфузилась Агата Тихоновна.
— Выключила? Выключила! О, Господи! За что мне это? — Женщина обхватила голову длинными тонкими пальцами с безупречным маникюром. Лиловый оттенок лака на тёмно-фиолетовом фоне волос смотрелся невероятно красиво.
— Какой чудесный маникюр тебе сделали, — попыталась отвлечь дочь старушка, но та упала на стул, ещё глубже вонзив пальцы в причёску.
— Мама, на дворе 35 градусов. В тени! Слышишь? В тени! А у нас квартира на южной стороне, где целый день солнце, от рассвета и до заката. Я уже с ума схожу от жары. Бегу скорей домой, чтоб спастись от неё, так тут ещё ты со своими пирожками. Я кондиционер для чего поставила? Зачем ты его выключаешь?
— Я боюсь, Оленька. От него ведь заболевают.
— Чем? — Тонкие руки шлёпнулись на клеёнку. — Подагрой твоей.
— Простудиться можно.
— Простудиться?! У тебя от всего простудиться можно. От открытых форточек, от холодной воды, а теперь и от кондиционера. Ты, вообще, соображаешь, что ты делаешь? Закупорила все окна и включила духовку. С ума сойти!
— Так тебя же не было, а я сквозняков боюсь.
— А от остановки сердца умереть ты не боишься? — Карие, точно такие, как у самой Агаты Тихоновны, только не опущенные под дряблыми веками глаза смотрели испепеляюще.
— Зато вон какие пирожки получились, — не оставляла попытку помириться с дочерью Агата Тихоновна.
— Ммм… — простонала Ольга. — Видеть их не могу! И тебя! — Устало поднялась и уже в дверях презрительно бросила: — Можешь выбросить. Даже не притронусь. — Хлопнув дверью, процокала в свою комнату.
— Ну вот. — Агата Тихоновна грустно посмотрела на противень, где ещё минуту назад сдоба глянцевой стороной радовала глаз. Теперь пирожки не казались такими уж аппетитными. Весь труд насмарку. Кто теперь их есть будет? Внуки в лагере. Зять предпочитает пиццу из кафешки, что на первом этаже их дома открыли. А одной ей столько не съесть.
«Иван Петрович», — осенило старушку. Одинокий старик этажом ниже был идеальным соседом. Не докучливым, как её ровесницы, вечно восседающие у входа в подъезд, круг интересов которых замыкался на том, кто, куда и с кем пошёл. Не настырным, как Сашка-коневод, который вёл себя со всеми так, словно и не выходил никогда из конюшни. Остальные соседи были гораздо младше, и потому контакты с ними ограничивались обычно только приветствиями. В её возрасте найти человека для общения в пределах собственного двора — дело непростое. И хотя занятия Агата Тихоновна себе всегда находила, но простого человеческого участия не хватало.
Ивана Петровича она знала давно, лет десять уж как, а то и больше. После смерти жены жил он один, но не пил, как другие мужики, оставшиеся без женской заботы. Иногда его навещала дочь, которая жила отдельно. Дочь наведывалась к отцу нечасто, жила она далеко, в Химках. «Работа, семья, особо не наездишься», — оправдывал дочь Иван Петрович, но Агата Тихоновна видела, как страдает сосед от недостатка любви и заботы родных. Эти чувства были ей близки и понятны, хотя и жила она не одна, но ощущение ненужности было знакомо. Она никогда никого не обвиняла, понимала — время такое. Капитализм. Крутись, как можешь. Им-то повезло, им лучшие времена достались, всё за них было решено: и учёба, и работа. Закончил институт — тебе сразу распределение. Ни о какой безработице и слыхом не слыхивали. Наоборот, на выбор кучу мест предложат в бюро по трудоустройству.
Да. Им было о чём поговорить, если вдруг пути пересекались. А уж как начнут, разговорятся, не остановишь. Иван Петрович человек неординарный, интересный, жизнь прожил долгую, и о чём порассказать всегда было, и над чем посмеяться.
— Вам бы книжки писать, — ухохотавшись как-то над его очередной историей из жизни, посоветовала Агата Тихоновна.
— Да ну, кому это сейчас нужно?
— Как кому? — И сама задумалась. — Не знаю, но вы запишите, на всякий случай. А то мы ведь уже в таком возрасте, что память потихоньку нас покидает. Пусть будет. Может, дочери вашей или внучке пригодится.
— Что вы? Им это неинтересно.
— Да, — вздохнула Агата Тихоновна. — Но всё равно запишите.
