— Может быть, — уклончиво пообещал Иван Петрович.
Агата Тихоновна сгребла пирожки в пакет и вышла из дома. В подъезде было значительно прохладней, чем в квартире, и она почувствовала укол совести. Всё-таки дочь права. Духовкой лучше пока не пользоваться.
Агата Тихоновна спустилась этажом ниже и нажала на кнопку звонка. Подождала. Приложилась ухом к двери. Тишина. Спит? Или ушёл? Мало ли. Нажала ещё раз, подержала кнопку подольше. Снова прильнула ухом. Тихо.
«Ладно. Позже приду. Жаль только… Хотелось, пока тёпленькие. Что-то не везёт сегодня. И дались ей эти пирожки».
На лестнице показалась голова Саньки-коневода.
— О! Здорова, хрычовка старая! — поприветствовал в своей манере Сашка, осклабив беззубую пасть.
— Ты младше меня на год. — Ей не хотелось разговаривать с этим неотёсанным мужланом преклонных лет, как сказал бы богатый на красивые эпитеты Иван Петрович, литературный язык которого разительно отличался от грубого и пошловатого набора фраз и выражений коневода.
— На це-е-елый год! — многозначительно поднял вверх палец противный сосед. — А жениха твоего на целых десять.
Решив не связываться с хамом, Агата Тихоновна повернула к лестнице.
— Эт чё у тебя? — Санька перегородил дорогу. — Пирожки?
— Не твоё дело. Дай пройти.
— Может, угостишь?
— В другой раз.
— От и жадная ты, Агата. Куда Ваньке столько-то?
— Ладно, бери, — раскрыла запотевший пакет Агата Тихоновна. Санька тут же запустил в пакет ручищу, стараясь захватить квадратными пальцами сразу три пирожка. Агата Тихоновна сжала по бокам пакет, и Саньку пришлось два из захваченных выпустить, иначе руку было не вынуть.
— Вот, говорю, жадная! Ведь так и пропадёт твоя стряпня. Ваньку-то, небось, дочь забрала, что-то он последнее время хворать начал.
— Хворать? А что с ним?
— Хрен его знает. Сердце вроде. Он на меня рявкал, что я на балконе курю, а к нему в квартиру затягивает. Как будто я виноват. Я же на своём балконе курю, имею право, а раз тебе затягивает, то это твои проблемы, закройся и сиди, дыши своими собственными вонизмами, — заржал Санька, разламывая пирог пополам. — С яблоками? — скривился. — А чё не с картошкой? Я с картохой люблю.
— Ну извини, на тебя-то я как раз и не рассчитывала, — задумчиво произнесла Агата Тихоновна и снова направилась к двери Ивана Петровича. Вдавила палец в кнопку звонка и не отпускала в течение минуты. Прислушалась.
— Сань, у тебя лом есть?
— Нету, — прочавкал бывший коневод.
— Как так? Ты же мужик! Тут лом нужен.
— Ну извини, на тебя я как раз не рассчитывал, — передразнил коневод.
— А какой-нибудь другой инструмент? Надо дверь вскрыть, чует моё сердце, что-то неладное.
— Думаешь, задохнулся-таки? — заржал как конь Санька, но поперхнулся и закашлялся.
— Ты когда с ним говорил?
— Дык больше недели уж.
— А после видел?
— Не-а.
— Можешь замок вскрыть?
— Эээ, ты за кого меня принимаешь, я те чё, взломщик, ёптить? Хочешь, чтоб меня в тюрьму упекли?
— Ты вскрой, а я скажу, что это я.
— Ну да, скажешь… Так я тебе и поверил. И другие не поверят. Да и Ванька ещё потребует денег за замок сломанный. Не, Тихоновна, я на такое не подписывался.
— Забирай все пирожки, и ещё напеку, только помоги. Понимаешь, не мог он к дочери уехать, у них сложные отношения. Ну пожалуйста, Сань.
Коневод заколебался.
— Ладно, так и быть. Только если что, я тут ни при чём, это раз. И пирожками меня будешь неделю кормить, идёт?
— Идёт. Только давай быстрей за инструментами иди, — Агата Тихоновна протянула пакет.
Санька вцепился в пакет, но не двинулся с места.
— Ну чего стоишь? Иди, говорю.
— А пироги, чтоб с картохой.
— Будут тебе с картохой, иди уже. — Толкнула нерасторопного соседа.
— Чё ты толкаешься? Не надо никуда ходить, я эту дверь одной левой вышибу.
Санька повернулся боком к двери и со всей силы пнул ногой. В замке хрустнуло, дверь встревоженно хрякнула, но выдержала. Это Саньку подзадорило.
— На, поддержи, — вернул пакет и, отойдя пару шагов, прицелился. Со стороны всё выглядело комично: коневод прищурился, согнул ноги в коленях, как делают прыгуны на соревнованиях, и, пружиня шаг, скакнул к двери. Выбросив ногу вперёд, он вторично пнул дверь. Дверь ответила тем же, что и в первый раз, правда, теперь «хряк» был более длительным, а хруст — громким и резким.
Санька решил сменить тактику и, развернувшись, ударил дверь плечом. Створка отлетела, и в нос обоим ударил отвратительный запах мочи и кала.
— Фу, — поморщился коневод, — папиросы мои ему воздух портили.
Оттолкнув его, Агата Тихоновна быстро пересекла прихожую и заглянула в комнату. На полу рядом с диваном в луже собственных нечистот лежал Иван Петрович.
В открытую форточку влетела муха. Большая, жирная, переливающаяся синтетическими оттенками зелёного и розового. Облетев комнату, приземлилась на рукав белого халата миниатюрной медсестры. Потопталась. Не понравилось. Перескочила на шапочку врача, высокого немолодого уже мужчины со скульптурными формами Геракла, которые отчётливо выпирали из ткани халата.
— Инсульт, — заключил врач и оторвался от вытянутого в струночку тела Иван Петровича, чем вспугнул потирающую лапки муху.
