Зашёл Аксёль, с полотняным чехлом для палаческих ножей, и Прокопов с писчим подносом. Позади, в дверном проёме, розовело и нежное накрашенное личико папа нуар.
Ван Геделе понял, что разговор их кончен и всё кончено.
— Погодите, я подготовлю повязки, чтоб он не истёк кровью, — только и попросил он.
И приговорённый понял, что всё кончено. Он выпрямился, откинул плечи, чуть сморщившись от боли, и гордо поднял подбородок.
— Как говорил казнённый на костре богослов Савонарола, неважно красиво жить, важно красиво умирать. Прошу, господа!
Он дрожал, говоря это, и всё равно… Кто-то роняет себя в крепости, становясь никем и ничем, рассыпаясь вдребезги в острожную пыль, а кто-то и после всех мук имеет мужество остаться собою. Не теряет себя, об какие камни ни била бы его река жизни, силком волоча по дну. Или то драгоценный дар аристократов, древности рода, голубой виноградной крови — стоя на эшафоте, улыбаться, презирая смерть?
Так думал доктор, вытаскивая из саквояжа повязки, и комья желтоватой корпии, когда Аксёль уже размотал свой полотняный палаческий чехол, и подступил к жертве с чёрными остро заточенными щипцами.
— Он, глупышка, шуточки изволил шутить со мною, но я всё-то понял, — говорил нежнейше папа нуар, перебирая на манжетах длинные прозрачные кружева. — Может, латинскому мы и не учены, но дознавателями служили ещё при сиятельном графе Толстом. Спасибо тебе, доктор Геделе, за службу. Я расплачусь с тобою.
После экзекуции папа подхватил доктора под ручку и увлёк в свою карету. Как Ван Геделе сперва подумал, чтобы вместе с ним поглядеть на основную казнь. Но теперь кучер гнал лошадей отчего-то не к Сытной площади, а совсем в другую сторону.
— Куда мы едем, ваше благородие?
— Увидишь. Я обещал отплатить тебе, Геделе. По работе — и награда.
Увы, и милости папа нуар были всегда в его стиле, изысканны и жестоки. И доктор не радовался вдруг осенившей его доброте патрона.
Карета остановилась перед домом, роскошным, господским, с высокими, как распахнутые глаза, французскими окнами. У ворот стояли два гвардейца, и двое ещё — на крыльце. Арестованный дом…
— Иди же, не бойся, мой доктор Геделе… — Папа легко, несмотря на полноту свою, слетел из кареты и манил доктора за собой. — Поспеши за своей наградой.
Гвардеец открыл двери, и они вошли в дом. Бархат портьер, скользкий шёлк обоев, матовый, палевый, слоновой кости интерьер, цветов остывающего, обескровленного трупа. Голубоватые ноготки — клавиши клавикордов, сомкнутые веки — спущенных штор. Вещи, извлечённые из тайников, вынутые, разложенные и брошенные, как внутренности вскрытого чрева. Бархатные кафтаны, золотые кружева, перепутанные жемчужные нити из раскрытых шкатулок, перстни, табакерки, зеркальца. Пыльные инкунабулы, давние, наследные сокровища какого-то ныне пресечённого рода.
— Девчонки пытались прятать цацки, — сказал, смеясь, инквизитор. Он шёл в анфиладе, почти танцуя, звонко раня красными каблуками зеркальный паркет. — Зашили бриллианты в корсеты, дуры. Няньки первые их и выдали… — Ушаков хохотнул, задрал голову. — Погляди наверх!
Ван Геделе поднял глаза, и увидел чудесный плафон в дивных цветах. Розы, розы, розы.
«Аделинина роспись. Это дом Волынских, отныне мёртвый. И мы в нём стервятники», — понял доктор.
— А где девочки? — спросил он своего провожатого.
— По монастырям, в железах, — нежно улыбнулся папа нуар. — Так что ты возьмёшь? Что хочешь в награду? У нас право первой ночи в сём доме, после казни придут другие хищники, уже по старшинству — герцог, фельдмаршал, цесаревна Лисавет. Цесаревна души не чает в таких посмертных делёжках, она, бедняжечка, всегда первая на месте, только успеваем для неё по описи вычёркивать…
«А ведь покойник, — ведь князь Волынский был уж покойник, правда? — на допросах защищал Лисавет, не дал её замазать в свой дёготь, в переворот…» — вот что вспомнил Ван Геделе, и сделалось ему горько, и за царевну, да и за себя.
Он раскрыл пыльную, в цепи опутанную книгу, откинул переплёт, тяжёлый, как маленький саркофаг, как дверка — но куда же? На пергаментных страничках всходило и заходило солнце, сменялись месяцы — генварь, февраль, март. Крошечные нарядные человечки возделывали поля, травили лисиц, красиво всходили на костёр. Ссорились, мирились, жили и умирали. То был календарь, часослов.
— Я это возьму.
Ван Геделе, как заворожённый, перелистывал и перелистывал эти чужие жизни, и нарядные смерти — под золочёными светилами в эмалево-синих небесах.
— Молодец, понимаешь, — похвалил Ушаков. — Бери. Герцог спрашивал про этот часослов, но слово моё — железо. Обещал тебе — бери. И едем на казнь — подоспеем как в оперу, ко второму акту.
Инквизитор повернулся на каблуках, легко, как фея — полы кафтана поднялись по кругу павлиньим хвостом, — и зацокал по анфиладе прочь, пританцовывая, игриво ударяя тростью по ножкам кресел.
Доктор взял со стола тяжёлый, пылью и библиотечной горечью пахнущий часослов. Прижал книгу к груди — грустно звякнули цепи. И пошёл за своим ужасным провожатым, ускоряя шаг — чтобы не злить его и вовремя поспеть в карету.
