Лисавет не знала ни английского, ни шотландского, но понимала, что «квинни» — обидное, игрушечная принцесса, безделка, марионетка. Так уж называл ее Рене Лёвенвольд.
— Мой Эрик, твоей машине для полётов не поднять двоих. Но, может быть, просто выехать в Вартенберг или в Биген, вот прямо сейчас, одним дормезом… Помнишь, ты умолял меня — уедем, уедем, а теперь я вот так же умоляю тебя…
И герцог наконец-то ему ответил, спокойно, насмешливо:
— Скоро же ты передумал. Но знаешь, твоё пламя вспыхнуло за этот прошедший день, да только вот моё — успело перегореть… — В просвете между дверью и стеной мелькнула его рука, тёмная, в бликах перстней. — У меня ведь семья, Рене. Это ты один. А я — как Ной, неспособный бросить нелепый ковчег, в котором спасаются разные твари. Бисмарки мои и Трейдены.
— Я ничего не могу, — послышался потерянный голос, и перестук копытец затих. — Старая, глупая Кассандра.
— Иди сюда, Кассандра, — ласково позвал герцог.
Цокнули каблучки, всхлипнула Медуза, Чечилия Пьюго вступила в хладные струи своей арии, в бесконечную боль:
— Не бойся, фреттхен, фреттхен, — нежно повторял герцог.
Он переливался серебром, змий-искуситель, а Рене Лёвенвольд в своем придворном оперении был — пылающее золото. Серебряный дракон обвивал, обнимал жар-птицу. Рене Лёвенвольд стоял на коленях перед козеткой. Лисавет через щель меж дверью и стеной видела его призрачный белый профиль в двойной золотой раме — парадного парика и придворного жюстокора — и целовал по одному пальцы пропащего своего регента. Уже ускользающего из рук — в грядущие его равелины, ссылки, Сибири, дороги, …ma non con te … но — не тебе…
Тёмная рука в хищном зареве перстней погладила золотые волосы, ласково качнула в ухе гофмаршала длинную алмазную сережку.
— Не бойся, мой Рене.
Как прежде, почти вчера, было — «не бойся, Лизхен». О, миа кор! Стоило ей приходить сюда — чтобы разбиться в брызги об этот риф! Лисавет захотела было войти к ним и помешать, и посмотреть потом на их лица. Но зачем? В общей игре этих двоих она была — только квинни, кукла, марионетка.
Герцог не поднял Рене с колен, но сам склонился к нему и поцеловал так, словно утолял давнюю жажду, как целуют только любимых.
Лисавет повернулась бесшумно и пошла назад. А Чечилия, умница, пела — то, что было у цесаревны на сердце:
Полицмейстер Ливен неспешно раскуривал трубочку на заснеженном балконе притона Хрюкиной. Фонарики мерцают, партия кончена с плюсами — чего же желать ещё?
Цандер Плаксин, в вечном своём линялом чёрном, унылый и без маски, взошёл на балкон, прислонился к перилам рядом с Ливеном, без единого слова взял трубку из его руки и несколько раз затянулся.
— Продулся? — угадал Ливен.
— Продулся в хлам, — подтвердил и Плаксин. — Патрон мой арестован. Час назад, в своих покоях. Ты знал?
— Я знал, — согласился Ливен. — Но вы-то с братом отчего не отыгрались? Два рыцаря из вашей фамилии в Швеции разогнали в своё время целую крестьянскую армию… — Он говорил медленно, размеренно, как педагог на уроке — «одна палочка и девять дырочек остановят целое войско». — Что вам стоило одолеть горстку гвардейцев Манштейна? Да ещё и в компании с герцогской охраной?
— Хозяин отпустил охрану!.. — Цандер сердито выколотил трубочку в снег, сапогом затоптал угольки. — Так и сказал: все — по домам. И куда нам было деваться?
— Я знал, — повторил Ливен совершенно спокойно.
Плаксин уставился на него в недоумении.
— Как так?
— Такова его манера играть, — флегматически пояснил Ливен, — на первом круге и на втором уходит в минус, но по итогу всегда остаётся в плюсах. Не бери в голову, Плацци.
— Отослал нас, как слуг, — убито проговорил Цандер, — как лакеев. Теперь-то все разбежались, боятся ареста. Сибирь для нас для всех — дело решённое, вопрос только времени. Когда-то придут за каждым? Брат сидит здесь, в задних комнатах, пьёт уже третью…
— Я бы ему не советовал, — покачал головой Ливен, — ведь вам обоим теперь нужно как-то отыгрываться, не за хозяина, так за самих себя.
— Но, бог ты мой, как?
Плаксин машинально убрал ливеновскую трубку за пазуху, потом спохватился, вернул.
Ливен улыбнулся. Он всегда улыбался очень тонко, почти незаметно, не тратил себя.
