— У арестованного от страха отнялись ноги, его несли в лодку на руках, как куколку, — с удовольствием рассказал Прокопов. — Жаль, я не видел!..
— Два из десяти, — напомнил Аксёль.
— Опять вы за своё, — усмехнулся Прокопов. — Только у вас не будет два. При аресте герцог бился с гвардейцами, так что кровью забрызгало всю спальню. Рубашка на нём лопнула, и беднягу несли в карету буквально с голой жопой, завернули в шубу, чтоб чего не приморозить, и тащили, как куль с мукой. Сапоги для него пришлось снять с гвардейца, вон он сидит в возке, ждёт свои сапоги назад.
— Семь или восемь, — со значением повторил Яков.
— А что такое один по вашей системе? — раздался из кареты звонкий хрущовский голос.
— Это если он обделается, — предположил Аксёль. — А вы бы сколько дали герцогу, ваше благородие?
— Я плохо его знаю… — Дверца кареты приоткрылась. — Но у нас его сын. Если без сына, дал бы семь или восемь, как доктор Леталь. А так — только пять.
Вдали раздался плеск, причалила лодка. Из лодки выбрался на обледеневшую пристань счастливый Сумасвод с подбитым глазом, проорал своему товарищу в возке:
— Плакали сапоги твои, Куницын, арестованный в них в камеру ушёл!
— Привет, гвардия! — окликнул его Аксёль. — Как настроение!
— Настроение боевое! — отозвался бодро Сумасвод.
— Виктория?
— Виктория!
Сумасвод вскочил в свой возок, кучер проснулся, взмахнул кнутом, и возок растаял в снежном мороке.
— Поплыли! — нетерпеливо скомандовал секретарь, и все четверо устремились к лодке.
— А где стульчик для арестованного?
Прокопов оглядел камеру и недосчитался.
— Постоит, блядина курляндская, — пробормотал Хрущов, раскладывая на столе бумаги и писчие принадлежности. — Ты за писаря сегодня, Прокопов. Грей свой мангал, Пушнин, клиент вот-вот пожалует.
— Разве мы никого больше не ждём? — удивился Аксёль, ибо с высокими персонами всегда лично беседовал папа нуар, Андрей Иванович Ушаков.
— Его светлость господин Ушаков прибудет утром, в составе высокой комиссии по винам герцога Курляндского, — пояснил Хрущов. — Не выделывайся, Пушнин, переоденься и готовь дыбу. К утру все вины должны быть признаны и нами подробно описаны. А ты, доктор Леталь, чего ждёшь? Осмотри задержанного — сильно ли избит, может ли дойти до камеры? Конвой, проводите доктора.
Ван Геделе покорно поплёлся по коридору следом за караульным.
У главной камеры, закрытой аж на целых два замка, дежурила стража. Курили, ржали, но завидев доктора в солидной бобровой шубе, притихли и вытянулись по обе стороны дверей.
— Отбой, я лекарь, — разочаровал их Яков. — Как там ваш арестованный, валяется в прострации?
— Сидит, — отвечал растерянно стражник, явно не ведавший сложного слова «прострация».
— Уже хорошо.
Стража отомкнула замки, караульный вошёл вслед за Ван Геделе и встал у двери.
Герцог и в самом деле оказался красавец, с фингалом, не хуже, чем у гвардейца Сумасвода — оба, видать, отвели душеньку в молодецкой драке. Он сидел на койке, уронив голову на руки, и чёрно-белые, перец с солью, волосы торчали в разные стороны, как у ведьмы. И да, из одежды на герцоге была только шуба и сапоги гвардейца Куницына.
— Я должен осмотреть вашу светлость, — позвал Ван Геделе.
Герцог поднял на него безумные драконьи глаза, чёрные, как зимняя речная вода.
— Подойди и осматривай.
Ван Геделе скосил глаза на конвойного — тот стоял, клевал носом — ночь всё-таки. Доктор приблизился, посмотрел критически на фингал, проверил, целы ли ребра.
— Что с мальчиком? — почти беззвучно, одними губами, спросил герцог, и Ван Геделе не сразу понял, о ком это он, потом догадался — о маленьком дюке.
— Его не будут пытать, — так же беззвучно проговорил доктор, делая вид, что осматривает герцогские глазные склеры.
И он готов был дать руку на отсечение — без всякого света чёрные глаза вдруг изнутри зажглись, как у кота. Что-то некрупное благородной тяжестью опустилось в карман докторского камзола — и никто бы не смог проследить движения руки, подложившей это тяжёленькое что-то.
— Всё равно, передайте палачу. За мальчика, — прошептал герцог.
Конвойный наконец-то проморгался.
— Что он там шепчет?
— Рёбра болят, — перевел Ван Геделе. — И вообще, почему он у вас так избит? Живого места нет.
— Сопротивлялся аресту, — довольным голосом объяснил конвойный.
— Все с вами ясно, изверги. Вы в силах дойти до кабинета дознавателя, ваша светлость? — обратился Ван Геделе к герцогу, и тот улыбнулся по-волчьи, приподняв угол разбитого рта.
— Извольте.
— За вами придут, — пообещал доктор и направился к выходу.
— Хороши наши гвардейцы — так отмудохать руководителя государства!.. — посетовал Ван Геделе, шагая с караульным по коридору.
— А я их понимаю, — весело отозвался караульный.
В камере к возвращению доктора царила полная гармония — Аксёль переоделся в чёрный кожаный фартук на голое по пояс тело, развесил устрашающе цепи и разложил красиво инструментарий — совсем как во времена визитов господина фон Мекк. Асессор Хрущов и канцелярист Прокопов сидели за столом именинниками.
— Арестованный в порядке, идти может, — отчитался Ван Геделе.
