— Благодарю тебя, доктор, — отвечал Хрущов. — Можешь отправиться поспать, мы пригласим тебя, как закончим. Конвой, ведите арестованного.
Доктор Ван Геделе был совсем не злой человек. Если возможно было сделать доброе дело, ничего при этом не потратив, он делал непременно. И сейчас он, прежде чем отправиться спать, подманил к себе ката и незаметно, из-под полы, показал ему герцогский подарок. Заодно и сам посмотрел, то был самоцветный лютеранский крест довольно тонкой работы.
— Это будет тебе, — прошептал доктор на ухо Аксёлю, — если будешь с ним нежен.
И потом лишь вышел вон.
Яков побрёл в караулку — дремать.
Из-за двери одной из камер раздавались кошачьи вопли и звуки — как будто биения головой об стену. Рядом с дверью дремал стражник.
— Кто там у тебя? — спросил любознательный доктор.
— Юный герцог, беснуется, — философски отвечал ему стражник.
Яков нащупал крест в кармане и подумал, что обманул Аксёля всё-таки не зря — пока что юному дюку, кроме собственного буйства, ничего не грозило.
В кабинет дознавателя привели арестованного.
Герцог стоял перед следователями, запахнувшись в свою шубу, и смотрел на них сверху вниз. Аксёль ещё подумал, что зря для него пожадничали стульчик. Эта жертва смотрелась получше своих палачей — картинно растерзанный красавец, в люциферовом ореоле чёрных волос, с презрительной усмешкой на разбитых губах. И два конвойных за его спиною — оба они были на полголовы ниже арестованного. И два весёленьких дознавателя за столом — столь карикатурные, будто нарочно. И сам Аксёль, полуголый театральный палач. Как будто эту мизансцену выстраивал режиссёр, склонный к мелодраме и комедии-буфф.
— Рад видеть вас, Николас, — усмехнулся герцог, и снова угол рта его по-волчьи задрался, — и вас, мой Алексис… — Герцог повернул голову в сторону Аксёля и чуть поклонился. — Это честь для меня — быть вашим клиентом.
— Как вы понимаете, пока что наша беседа носит неофициальный характер, — перебил его Хрущов, заметно покривившись от «Николаса», — и вы можете облегчить свою вину признанием. Если вы признаете вины сейчас, нам не понадобится применять экзекуцию. Если же станете запираться, нам придётся употребить воздействие третьей степени…
— Судьи прибудут утром, — догадался герцог. — Что ж, до утра я протяну. Как говаривал герр цу Пудлиц, комендант Восточно-Прусской тюрьмы, «добровольное признание отягощает вину и дальнейшую судьбу осужденного». Есть ли у вас что-нибудь такое, чего бы не было в Восточно-Прусской тюрьме? Мe surprendre, Николас! Мe surprendre, мой Алексис!
Герцог выпрямился и царственным жестом сбросил шубу на руки конвойным — так бросают одежду лакеям — и кивнул Аксёлю, как нарочно, как по заказу — зловещим силуэтом выступившему из тьмы.
— Прошу, маэстро. Et de la corde d’une toise Saura mon col que mon cul poise, — продекламировал герцог с немецким своим произношением.
Казалось бы, канцеляристу Прокопову пришло время праздновать — он ночь напролёт записывал показания арестованного герцога Эрнеста, дюка Курляндского. Всё как когда-то мечталось — с дыбы, из-под кнута. «С моих слов записано верно, мною прочитано, замечаний нет». Но Василий Прокопов теперь откладывал в сторону, как ненужное на этой дуэли оружие — свою ревность, свою обиду, жалость к жене и к самому себе, зависть к бывшему сопернику, ненависть, наконец — и в стерильной чистоте просто записывал показания. Таково уж было его, Прокопова, кредо — не мешать работу и личное.
Надо отметить, толковые были у герцога показания, им почти не требовалось добавлять стройности. Арестованный легко разбивал обвинения против себя, порою обращая их против собственных обвинителей. И отстранённый, равнодушный летописец смотрел на ползущий из-под пера протокол, как на блистающее алмазными гранями ледяное совершенное здание, растущее ввысь, составляемое из прозрачных холодных кирпичиков. Прекрасное, стройное, обречённое смерти.
Прокопов сразу понял, что арестованный уже приговорён, ему не выйти из крепости живым, и в этих сетях даже не стоит биться — смертный вердикт написан и подписан, что на допросе ни говори. А он защищает себя столь толково и отважно и в безвыходной ситуации. С дыбы, из-под кнута. А мог ведь попросту подмахнуть вины свои, без мучений — всё равно решено.
Эта ненужная отвага завораживала. Прокопов не простил его, конечно. Но он писал свою летопись, дельно и честно, и думал: когда-нибудь прочтут, и оценят. Был человек, жил как говно, а вот умирал красиво. Впрочем, он всё делал красиво, этот бывший регент, любимец, актёр, заигравшийся игрок.
— По-хорошему, я немного обманул тебя… — Яков протянул Аксёлю тяжёлый сапфировый крест. — Дюк Курляндский передал для тебя сей артефакт, чтобы ты был добрее и снисходительнее к его маленькому герцогу. Если вдруг и ему пропишут экзекуции.
