— К утру, мой друг. К ночи их и не будет, они вечно припаздывают… — Асессор сказал это совсем тихо, скосив глаза на неподвижного важного фон Мекка, и улыбнулся лукаво. — Я позову вас попозже, пока берите Прокопова и идите, а мы посекретничаем. Вы распопу описали, покойника?
— Уже…
— Славно. Идите…
Доктор взял саквояж, трость и вышел, и Прокопов со своим подносом — устремился следом.
В коридоре они с Прокоповым расстались, канцелярист попрощался и сбежал, а доктор по памяти, следуя по лесенкам и переходам, спустился в пытошную.
Кат Аксёль не скучал — протирал на тряпочке свой инструментарий, что-то полировал, что-то точил. Под дыбой плясал уютный невысокий огонёк — для тепла.
— Ну, спрашивай… — Аксёль приглашающе кивнул доктору на лавку. — Пытай меня. Обещаю не сильно запираться.
Ван Геделе сбросил с плеч шубу — в пытошной было даже жарко — и снял шляпу. Поставил трость, саквояж.
— Первый вопрос, — сказал он, усаживаясь. — Я желал бы сделать ставку на твоём тотализаторе.
— Внезапно! — Аксёль поднял голову от инструментов, так, что лысина заиграла в лучах, словно набалдашник трости. — Кого избрал?
— Под каким номером у вас идёт обер-гофмаршал?
— Ого! — румяная физиономия Аксёля изумлённо вытянулась. — Он же вроде прежде был твой патрон? Насолил — за что ты так его?
Ван Геделе отвечал, то ли смущённо, то ли зло:
— Нет, сознательно он мне зла не делал. И всё-таки я его ненавижу. Знаю, что нипочём мне его не уничтожить — мы на разных этажах, но мне полегче станет, если я хотя бы поставлю деньги на его падение.
Доктор с явным усилием проговорил свою страдающую, беззащитную ненависть, и Аксёль вдруг его понял и сказал с сочувствием, положив квадратную лапищу на рукав Ван Геделе:
— Я знаю, как это — нести зло в ладонях, у самого сердца, год за годом. Сам никак не выпущу из рук подобную ношу.
— Кого?
— Прости, позволь не ответить. Я не так хорошо пока тебя знаю. А обер-гофмаршал — четвёрка. Сколько ты хочешь поставить? Или, может, хочешь в паре — если падёт один, падёт и второй. К нему хорошая пара — как в рифму, знаешь?
— Я знаю, — усмехнулся Ван Геделе, — но против его пары я как раз ничего не имею. Не стоит, вот, возьми гривенник — за него одного.
— Принято, — кат взял с его руки монету. — Он фигура невесомая, никто на него, кроме тебя, не делал ставок. Если сбудется, ты банк возьмёшь. Как я когда-то, в тридцатом.
— А на кого ты ставил?
— Я всегда ставлю — на нумер один. Тогда был нумер один — Ванечка Долгорукой. В тридцать четвёртом нумером один был первый Лёвенвольд, но он сам помер, я продулся. А сейчас — ну, угадай, кто у нас сейчас первый?
— Кстати, вот и второй мой вопрос. У Хрущова в кабинете сидит такой — фон Мекк. Итак, что же делается в крепости — чего я не знаю?
— А точно ты того не знаешь? Ты прежде был в «Бедности», неужели не приезжали к вам такие господа, в масках и на чёрной карете, и не привозили с собой арестованных с мешком на голове? И эти арестованные не подписывали у вас после душевных бесед отказ от собственности?
При упоминании о душевных беседах Аксёль два стальных зубчика из своего палаческого набора скрестил и позвенел ими друг о друга.
— Те мои господа даже не были в масках, — рассмеялся доктор. — Я видел в «Бедности» брата этого фон Мекка, ведь он такой же фон Мекк на самом деле, как ты или я. Его фамилия совсем другая, точно такая, как у знаменитых французских маршалов. Твой нумер первый… Я всё понял, просто хотел удостовериться.
— Считай, удостоверился. Да, их два брата, Густель и Гензель. Инкогнита проклятые. Они обделывают здесь свои дела, что-то вроде сухопутного пиратства. Старший брат — лучший друг папа нуар, и наш начальник Хрущов, несомненно, в доле, и все мы, и ты будешь. Ничего не изменилось по сравнению с тем, как они это делали в Москве, — они привозят жертву, якобы арестованного, и жертва, в ужасе от содержимого крепости, ну, и от меня… — Аксёль довольно хохотнул. — Подписывает в их пользу отказ от множества авуаров. Спроси у Прокопова — он всегда для них пишет, как самый толковый. У него и целая пачка заготовленных листов с отказами, куда нужно вписать только имя.
— Я понял. Давай вернёмся к Балкше. Она разыскала меня вчера и в двух словах рассказала, чего она хочет и что ты тоже с ними. Я понял, что в нашем с тобой доме время от времени играется некий спектакль, в котором все заняты — она, ты, Лопухины и даже обер-гофмаршал.
— Бери выше — в прошлый раз нас почтила присутствием принцесса Гессен-Гомбургская, — басом прошептал Аксёль. — Но ты верно сказал — это спектакль. И все это знают. Кроме разве что принцессы, посла и ещё парочки истеричных баб, принимающих фиглярство за чистую монету. Мы разыгрываем люциферитские мессы, ничуть в них не веря.
— Зачем же?
