Лукерьюшка сделала одолжение — увела Осу к себе домой до самого утра. Девочке это даже пришлось по душе, она обожала наблюдать течение жизни, чужую бедность и мир, как он есть, без прикрас. А в Лукерьином доме неприглядная нагота мира поджидала её в полной мере. Кучер Збышка отправился в гости к знакомой вдове — его и уговаривать не пришлось.
Ещё не успело стемнеть, как из крепости прибежал Аксёль. Физически развитой кат пренебрегал повозками, ходил и на службу, и со службы пешком, благо недалеко было. Ухари и тати его не трогали — боялись связываться.
Аксёль при помощи топора повытаскивал гвозди из заколоченной двери между домовыми половинами, со скрипом распахнул створку.
— Прошу!
Посреди Аксёлевой комнаты уже стояли коробки, рулоны, подсвечники — видать, готовые к предстоящему спектаклю. Аксёль выдвинул в центр комнаты высокий сундук, набросил чёрно-красную тряпку, подоткнул, разгладил.
— Алтарь!
Доктор невольно рассмеялся.
— У люцеферитов алтарь — нагая дама, так что тебе пока многого не хватает.
— Ты видел прежде чёрные мессы? — удивился кат.
— Я в Польше жил. Так поляки французов ничуть не хуже. Польша католическая страна и много лет пробыла под французским патронатом. У них даже король одно время был француз Анжу, так что успели нахвататься. Нашим соседом был пан Потоцкий, модник и агностик. Моя жена из любопытства напросилась как-то к нему на такую мессу, правда, на алтарь я ей не позволил улечься… Но я прекрасно помню, как всё было. И дьявол к Потоцкому так и не явился, как тот ни звал, зато пришёл нежданно ксёндз из ближайшего костёла. Горе-люцеферитам пришлось срочно гасить свечи и всё прятать.
— К нам дьявол явится, — пообещал Аксёль. — И это будешь ты, Яков Ван Геделе.
— Выйдет забавно, — усмехнулся доктор. — Они почти все меня знают. То-то будет им радости!..
— Тебя не узнают. Сейчас увидишь, что я припас. Только вот погоди…
Он раскатал по полу ковёр, на котором алым начертана была пятиконечная звезда — лик Бафомета.
— Потоцкий на паркете рисовал, — припомнил доктор.
— На полу рисовать — может и не отмыться, а так скатал — и готово, — разумно отвечал Аксёль.
Он открыл коробку, вытащил замшевую белую маску, искусно разрисованную, словно живое человеческое лицо. Но маска всё равно была страшная — мастер нарушил в ней какие-то пропорции, и лицо вышло длиннее обычного, и глаза расставлены были чересчур далеко, получилось среднее между человеческим лицом и звериной мордой.
— Мне врали, что кожа человечья, — отрекомендовал маску Аксёль.
— А рога к ней есть? — тут же спросил Ван Геделе.
— А как же! — Аксёль извлёк и парик из конских волос, украшенный козлиными острыми рогами. — Видишь, никто тебя в этом не признает.
— Балкша так мне и не сказала, отчего она хочет, чтобы дьявола представлял вам именно я. Ведь это может быть любой, в такой-то маске.
— А латынь? — тут же взвился Аксёль. — Дьявол говорит на латыни. Я, жрец, по-латински спрошу тебя, и ты должен будешь мне ответить. Чисто, красиво, с римским выговором, как настоящий дьявол. Чтобы «Кикеро», а не «Чичеро» или «Цицеро». А у прежних наших кандидатов латынь была плебейская, пономарская, кто у нас там претендовал на роль — дьячки, студенты. Климт, обер-гофмаршальский хирург (тут Ван Геделе поморщился, услыхав фамилию соперника) неплохо чешет по-латински, но он картав, как я не знаю что. Сам гофмаршал от отчаяния хотел было играть Люцифера, ведь ему так нужен посол в его руках… Но он тоже картав, и такой манерный — его манерочки заметны из-под любой маски. И потом его единственное место — возле посла. И тут ты приехал, нежданный подарок.
— Я начинаю думать, уж не ради ли этой самой дури меня и выписали из Польши? — мрачно проговорил доктор.
— Пойдём за зеркало, я покажу тебе твоё место, — поманил его Аксёль.
— Вот…
Они стояли в каморке, той, что позади зеркального стекла. Аксёль на один из стульев сложил рога и маску, на другой поставил свечку.
— Но меня же не видно, — удивился доктор. — Я вас-то увижу, а вы меня — нет.
Гостиная ката, полностью готовая к предстоящему представлению — алтарь, пентаграмма, свечи — была видна с этой стороны зеркала, как на ладони.
— Учёный человек! — укорил его Аксёль. — Ты зажжёшь свечу, и все в комнате увидят тебя — за зеркалом. Сейчас свеча горит, и нас с тобой великолепно видно. Хочешь, проверь.
Доктор, знавший многое об устройстве человеческого тела, и об алхимии, и о чтении по губам, не поверил, вышел из каморки, перебежал на соседскую половину — и из гостиной всласть нагляделся, как за зеркалом, в таинственном ореоле, Аксёль строит рожи, и лицо его, изнизу освещённое свечой, кажется зловещим и страшным.
— Ага? — рассмеялся Аксёль, когда пристыженный доктор к нему вернулся.
— Ага, — согласился Ван Геделе, счастливый, что узнал о жизни что-то новое. — А что я должен буду отвечать жрецу? Есть список?
