— Можно и два имени вписать, и три, — сказал он весело. — Твоё. И моё. И графа Остермана. Ты же хотел его утопить. Вот все втроём и потонем. Будем тонуть — и дуть вослед тёминым парусам.
Герцог взял у него листок, скомкал — и рука дрожала, и щека передёрнулась. Лёвенвольд осторожно провёл по ней кончиками пальцев, успокаивая, стирая дрожь.
— Я всего лишь марионетка Остермана, царский дворецкий, любимец фрейлин и оттого невезучий игрок. Такой голове сам бог не велел иметь в себе великого ума, — сказал Лёвенвольд вкрадчиво и грустно. — Но я попытаюсь дать тебе совет — не как человек Остермана, просто как друг, которого ты не видишь рядом с собою в этом твоём — аду одиночества. Пусть Тёма Волынский подаёт записку её величеству. Увидишь, что потом с ним будет.
— Слетит твоя глупая голова, Рейнгольд — вот что будет, — проворчал герцог. — И моя. И Остерманова, дьявол его дери! Да, как мне когда-то очень хотелось.
Лёвенвольд соскользнул с поручня, вернулся на своё место и произнёс весело:
— Если я скажу тебе, Эрик, что твой банкир Липман вор и жулик и обкрадывает тебя много лет?
— Уж, каков есть… — смутился герцог. — И потом, все банкиры такие. Где других-то брать?
— Вот и ответ, Эрик! — Лёвенвольд сбросил туфли и уселся, подобрав под себя одну ногу, как ребёнок — назло всем собственным взлелеянным этикетным правилам. — Пусть подаёт. Не бойся. Люди не любят непрошеных советов, писанных свысока, особенно женщины и особенно монархи. Пусть подаёт записку. А мы сядем в кресла и посмотрим из зала — как в него полетят очистки и репа.
— Предлагаешь рискнуть?
Герцог невольно скосил глаза на зазор между клетчатой юбкой и бледно-бежевым коленом — есть там всё-таки штаны или нет?
— На что ты смотришь? — рассмеялся гофмаршал.
Он обнял колено переплетёнными пальцами — и ярко сверкнул перстень с массивным, розовым, чуть мутным камнем. Пальцы двигались, и камень в перстне играл, переливаясь то кровью, то сиренью. Герцог хотел бы глядеть на перстень, но выходило — всё туда, на границу килта и тени.
— У тебя там что-нибудь есть?
— Скоро же ты забываешь…
— Я не про то… — Забавно было видеть, как он краснеет — даже шея сделалась пунцовой. — Там, под юбкой, у тебя панталоны или подвязки?
— Юбки у женщин, у меня шотландский килт, — поправил Лёвенвольд. — И под килтом не бывает белья. Такова традиция.
— И этот человек регламентирует придворные одеяния! — рассмеялся герцог, явно смущаясь.
Он изо всех сил смотрел мимо проклятого килта. Впрочем, сегодня, в чёртов маскарадный день, весь гофмаршал выглядел так, что лучше бы на него не глядеть, от греха — этот берет с пёрышком, и высокие французские косы, открывающие уши. Уши розовые, чистенькие, и в них, алмазными слёзками — серьги. Чёртова кукла…
— Я вот так же однажды сидел в гостях у де Монэ, — вдруг сказал Лёвенвольд, вспоминая, — так же в кресле, с ногами, туфли на полу — дурная привычка, но она сильнее меня. И тут является Тёма Волынский, давний клеврет де Монэ. Пришёл на свидание к патрону, и с подарком — с двумя золотыми здоровенными пупхенами. Такие, знаешь — сувенир любви навек — тяжеленные, страшные. Увидал меня в кресле и чуть не лопнул — от злобы и от ревности. Решил, что у нас с де Монэ тоже случилась любовь.
— А у вас — что случилось?
— Пустое. Мы с де Монэ были слишком похожи, почти двойники, а спать с доппельгангером — можно и себя потерять, я никогда бы не решился. Нет, он пригласил меня не за этим. Помнишь, шевалье де Лоррен нанимал для определённых услуг ведьму Мон Вуазен? Вот и меня так же наняли — я был беден, а де Монэ понадобилась моя помощь.
— И ты помог ему?
— Позволь не отвечать. Но Тёма-то застал меня у де Монэ, и знай он, зачем я там, ему ничего не стоило меня уничтожить. Он бы не затруднился. Моя репутация и так нехороша, а тут на выбор — или отравитель, или содомит. Слава богу, он посчитал меня вторым, не первым.
— К чему ты это припомнил? Артемий никогда мне этой истории не рассказывал — если ты пытаешься оправдаться.
— А ты ещё не получал от него золотых амуров? — Лёвенвольд струной вытянулся в кресле, как любопытная, навострившая ушки лисичка. — Символ любви навек? Не стоят ли они уже — где-нибудь на одном из двенадцати твоих каминов?
— Ревнуешь? — скопировал герцог его недавний лукавый вопрос. — Нет, Рене. Артемий Волынский для меня всего лишь нанятый человек, креатура, клиент, но никакой любви между нами нет. Я никогда не подпускал его к себе, как это сделал де Монэ. Артемий и так опасен, я сдуру подставил ему шею — глупо подставлять ещё и зад.
— Эрик, ты же знаешь, — проговорил Лёвенвольд нежно и мягко, словно мехом выстилая кошачий гробик, — что бы ты ни сделал, как бы ни ошибся — я всегда тебя спасу. И от Артемия, и от кого захочешь — только скажи.
— Тебя и просить не нужно — сам везде влезаешь, — проворчал герцог.
— Я твой бог из машины, Эрик. Ангел, поднимающий тебя на крыльях — из этого твоего — ада одиночества.
