Ах, какой был тогда скандал! Девушка из рыцарского дома, и рядом с ней полукровка, сын шталмейстера и земгальской крестьянки… Весь мир был против их брака, и маменька, и папенька, и пастор. И только герцогиня Анна, благоволившая к молодой своей фрейлине Трейден — была за. Она и устроила им свадьбу. Была милостива к ним обоим. Герцогине, бездетной вдове, очень уж по душе пришлась чета фон Бюрен — молодые, красивые, ей приятно было матерински обнимать их обоих своим крылом.
Бинна быстро поняла, что муж её, Эрик фон Бюрен, нравится герцогине из их пары всё-таки чуть больше. На эту карту можно было и поставить.
Он так слушался её поначалу, её Эрнст Иоганн, Эрик, Гензель, он ел с её ладони, как пёс. Этот волшебный мезальянс был его первой значительной победой — женитьба на девушке много выше себя по рождению. Женитьба по любви, на красавице, на приданом. И всё ему, ничтожному полуземгальцу… Для Бинны ничего не стоило уговорить молодого мужа и на вторую в жизни победу — явиться в полночь на порог герцогининых покоев — правда, пришлось легонько подтолкнуть его, туда, в спальню. Ступайте же, Эрнст Иоганн, Эрик, Гензель, ваш выход…
Вот он вошёл к ней, со свечкой в руке — да так и пропал навсегда. Уж и свеча давно прогорела, и герцогиня сделалась русской царицей, а его всё никак не отпустят, никак не наиграются. И, кажется, так и будет вечно, «пока смерть не разлучит» — очень уж хороша оказалась игрушка. Эрнст Иоганн, Эрик, Гензель. Величайшая милость, высшее доверие, покои, всегда смежные с императорскими. Бинна когда-то дорого продала мужа, и дивиденды за ту давнюю продажу — всё сыпались, и сыпались, и сыпались, как русский сочельничий снег.
А Густель — что ж, пускай остаётся как есть, точёным профилем на фоне холодного зимнего неба. Как орёл на скале — далёкий, прекрасный и недосягаемый. И, пожалуй, не столь уж нужный.
Волли Плаксин дежурил в манеже, следил, как подопечный его, дюк Курляндский, катается на лошади.
Герцог старательно репетировал верхом какие-то почти цирковые фигуры, притом без трензеля и без шпор — дело долгое, муторное, практически пропащее. Милосердие к коню при подобном раскладе — ещё и морока для всадника. Впрочем, Волли уже и не удивлялся странностям патрона. Тот сорвался в манеж с машкерада практически в ночи — то ли от скуки, то ли от злости. Последние месяцы герцог частенько так вот бегал — от людей к коням.
А для охранников такое его бегство скорее даже подарок. Одно дело следить за объектом на многолюдном машкераде и совсем другое в манеже, где народу — сам герцог и полтора полусонных конюха. Да это праздник, не иначе! Волли припомнил, как расставлены ребята — двое на входе, двое у конюшен и четверо по окружности — благодать. Зевнул, потянулся на скамье, вытянул ноги…
Конь под герцогом вдруг затрепетал, фыркнул, ударил копытом, пряданул ушами. Волли мгновенно ожил, уставился на въезд в манеж — кто там? И как просочился мимо ребят на входе? Герцог откинулся в седле, тоже, близоруко сощурясь, вгляделся — кто?
— Меня же не снимет выстрелом ваша охрана?
Артемий Волынский, в маскарадном петушином, на вороном жеребце, влетел в манеж. Конь под ним заплясал, загарцевал — вокруг герцогского, принюхиваясь и знакомясь. Герцог сделал знак для Волли — не трогай. Сам герцог никогда не снисходил до маскарадного, или стеснялся. Вот и сегодня он был как всегда — пушистые соболя и адонисов тревожный сиреневый.
— Условились с вашей светлостью на машкераде, не застал вас там — так прилетел сюда, — оправдался Волынский.
Герцог из седла безмолвно протянул ему руку, мол, что ж, поехали, и кони их неспешно пошли по кругу. Волли поднялся повыше, он не рассчитывал услышать беседу, но неплохо читал по губам.
— Ваша светлость прочла записку? — спросил Волынский по-русски, громко, отрывисто, и герцог ответил ему по-немецки, неохотно и тихо:
— Нет, не успел… — И после паузы так же сквозь зубы прибавил. — Хорошо, что ты вот так приехал, Тёма.
— Как чувствовал.
— Да. Помнишь тот наш, давний, с тобой уговор?
Кони повернули, и Волли увидел лица обоих всадников, белые, напудренные — читай, как с листа. Волли подумал ещё, как же похожи физиономии у царедворцев, как под копирку деланы — эти ямки на подбородке, чёрные брови, капризный рот, демонические глаза. Канон красоты — со времён самого первого эталона, петровского любимца Лефорта. Все на одно лицо, как братья — Ягужинский, Лёвенвольды, Сапега, два Лопухина, Монц, Девиер и эти вот двое…
Волынский подвёл своего коня очень близко к герцогскому и скороговоркой зашептал, склоняясь к собеседнику в седле и руку положив на его поводья:
— Как же мне забыть уговор с вашей светлостью, если тот уговор меня из преисподней вынул и разом райские двери открыл? Вы такой карт-бланш мне дали, как когда-то готовы были дать Линару. Но Линар не сдюжил, а я на всё для вас готов. За то, что из петли вынули и казанское дело прикрыли. Я жизнью вам обязан и жизнь готов за вас отдать.
