— Не нужно, Рене, больше поднимать меня из ада. Я желаю справляться сам. Плохо, ошибаясь — но сам. Прошу, оставь. Мне не нужен суфлёр. Дай мне жить самому, как получится, как сумею.
— Вольному воля, спасённому рай, — неожиданно по-русски выговорил Лёвенвольд, очень чисто и чётко. Встал из кресла, мгновенно внырнув ногами в туфли. Клетчатый килт прикрыл кремовые гладкие колени, качнулось на берете залихватское пёстрое перо. — Прощай, спасибо за шоколад.
Герцог невпопад припомнил, что в бирманском театре теней — куколки очень тщательно позолочены и раскрашены, пусть на экране и видны зрителям одни лишь их силуэты. На белом полотне играют монохромные тёмные абрисы, и никто не подозревает, как же на самом деле изысканны невидимые актёры. У кукол искусно расписаны лица, наклеены волосы и прорисованы губы, глаза, бровки, ушки, серёжки, манжеты. Никто не увидит, но всё равно… Пушистый спорран, беретик и непременный килт, под которым — никакого белья.
Лёвенвольд упорхнул навстречу своим придворным обязанностям, чтобы попасть на службу, ему достаточно было всего лишь перейти в северное крыло здания — герцогские покои располагались во дворце в прямом соседстве с императорскими. Лёвенвольд подхватил свой позолоченный гофмаршальский жезл и был таков, отправился следить за придворным регламентом, подготовкой к машкераду и чистотою шей и ногтей некоторых высокорожденных грязнуль. Многие такие невезучие грязнули с лёгкой руки обер-гофмаршала отправлялись от двора — мыться и вычёсывать вшей.
Герцогу всегда казалось удивительным, что столь мягкий и ласковый человек, как Лёвенвольд, мгновенно преображается на службе в жесточайшего диктатора — и на мысочках прыгают перед ним не только балерины, но и вся зловредная труппа господина Арайи, сплошь состоящая из коварнейших интриганов и опасных хитрецов. Как удаётся ему толстых фрейлин, вчерашних боярынь из терема, вдохновлять брить усы и носить чулки, да ещё и регламентированных цветов? Или министров — отваживать от прилюдного почёсывания и фырканья над табакерками?
«Оттого, что двуличие и тщеславие, кажется, даже изображаются на гербе у Лёвенвольдов, в образе двух голых самодовольных щитодержателей. Он прирождённый шпион и методы имеет соответствующие», — подумал злой герцог, которого вся эта свора попросту боялась и не уважала. А Лёвенвольда, выходит, наоборот… Чёрт бы драл его, вот же Мон Вуазен доморощенный!..
Герцог подошёл к окну и разозлился ещё больше — из саночек выбиралась на снег его Бинна со своей косоглазой прислужницей, а с ними — безутешный вдовец, герой недавней бездарной войны, блестящий генерал Густав фон Бирон, с папкой для рисования и с художественными принадлежностями в белоснежных генеральских перчатках.
Герцог тяжёлым, стремительным шагом вошёл в покои жены — когда сладкая парочка как раз разбирала на столе свои художественные трофеи.
Герцогиня Бинна освободилась от шубы, и стало понятно, почему когда-то молодой проходимец фон Бюрен не удержался и похитил её из родного дома. У герцогини была очень тонкая талия, узкая детская спинка и развитый необычайно бюст. Это сочетание производило ошеломительное впечатление — многие мужчины даже не помнили, какое у герцогини лицо. Леди Рондо писала о Бинне — «такой шеи и бюста я не видела ещё ни у одной женщины» и, в общем, не лгала — подобные аномалии нечасто встречаются.
Герцог поцеловал ещё холодные после улицы Биннины руки — и повернулся к Густаву с ироническим возгласом:
— Я слышал, братец, можно тебя поздравить? Крепость пала после трехмесячной осады?
Бинна сразу поняла, о чём он говорит — о балерине Крысиной — и сморщила тонкий носик.
— Igelschnäuzchen, закрой руками уши, — продолжил невоспитанный герцог. — Густель наверняка захочет похвастаться.
— Вот идите к себе и хвастайтесь, — предложила Бинна. — У меня разрешается хвастаться только приличным, а приличного вы не знаете.
— Пойдём, — герцог подхватил брата под руку и увлёк за собою, и в дверях обернулся к жене с насмешливым — Вы ханжа, принцесса. Нет в вас куртуазной лёгкости.
— Helas, — легко отозвалась Бинна на чистейшем французском.
Герцог фыркнул и пропал за дверью.
Бинна разложила на столе портреты трёх рыболовов, и картину в целом, и наброски значительных мелочей. Завтра она перепишет всё красками, и можно подумать, как всё это будет выглядеть на ткани.
Гензель, Густель… Бинна в который раз пожалела, что в своё время ей достался не тот брат. Спокойный уравновешенный Густель был словно создан в пару скромной холодноватой Бинне. Но могла ли она выбирать?
Эрик фон Бюрен появился однажды в размеренной жизни девицы Трейден и всё мгновенно переломал, растоптал, перепортил. Из уютного мира рукоделия, католических гимнов, латинских стихов — попросту похитил девицу и забрал себе.
