Лихой карла Федот сидел в отдельном кабинете — в углу, отгороженном шторами — на коленях высоченной и толстой непотребной девки. Цандер сунулся за шторку и девку шуганул — пока не поздно. Карла уставился на него возмущённо, был он в маске, неизвестно, что подобным образом надеялся скрыть.
— Только что добрая дева собралась пожалеть меня, несчастного, — и ты, стручок немецкий, гонишь её прочь! — разразился Федот гневной речью.
— Я тебя пожалею, — пообещал Цандер и тут же уточнил: — Но не так, как она.
Цандер уселся на койку, где прежде сидела изгнанная девица, и бесцеремонно усадил лёгкого Федота на своё колено.
— Много долгов у тебя, греховодник?
Федот прошептал ему на ухо сумму, и глаза Плаксина округлились.
— Небось маму родную продашь, чтоб рассчитаться? — спросил он.
— Продам, — смиренно сознался карла. — Патрона продал — и маму продам. Пей мою кровь, Цандер.
— Ты мне нужен разве что как Вергилий, — отвечал Плаксин, но собеседник его не понял, и Цандер пояснил: — В доме хозяина твоего живет один франт, дворецкий князя, калмык Базиль. Вот его-то мне и надо. Сосватай мне с ним приватную беседу — здесь или в манеже. И считай, что не должен ты никому ничего.
— Базилька с нами не говорит, — вздохнул Федот. — Базилька с нами, дворовыми, в одном поле и срать не сядет. Он хозяйская игрушка, а с нами — два слова через губу. Не дастся он или хозяину сразу же заложит. И не проси, Цандер.
— Значит, живи в долгах и во грехе.
Цандер ссадил Федота со своего колена.
В глазах у карлы загорелся лукавый огонёк.
— А ты не первый сегодня, Цандер, кто у меня про Базильку интересуется, — проговорил он елейно.
Цандер показал ему два пальца — что означало два червонца. Федот отогнул было ему ещё один палец, но Цандер тут же согнул палец обратно, наполовину, то есть ещё полчервонца.
— Пойдёт, — согласился Федот и на кривых крепких ножках подбежал к шторе, отделявшей импровизированный кабинет от общего зала. — Поди сюда, до шторки. Я тебе его покажу.
Цандер бесшумно приблизился, отодвинул пахнущую клопами ткань:
— Ну — и?
— Вот он, разоритель мой, мажор проклятый. Бедного сироту по миру пустил.
Карла указал на хрупкого чёрного господинчика, игравшего за столом с тремя матросами. На фоне смуглых и мощных матросов бледный господинчик смотрелся словно паучок, но вовсе не чувствовал неудобства. Он сидел в профиль к Цандеру, и тот разглядел — пасторский наряд, чёрную маску, из-под которой видны были кончик носа и узкие злые губы, и чёрные волосы с отчётливыми, словно прочерченными нарочно, седыми прядями, перехваченные бархатным бантом.
— Что, узнал зазнобу? — спросил ехидно Федот.
— Впервые вижу, — не понял Цандер.
— А ты на руки его погляди. На левую — особенно.
Чёрный господин сидел к Цандеру как раз левым боком. Плаксин сощурился и пригляделся к его руке, держащей веер карт. На тонком белом пальце — безымянном, словно господин был обручён или женат — переливался перстень с массивным камнем, в свете огней притона — кроваво-красным, но при повороте руки отсвечивающим то розовым, то сиренью.
— Это же… — начал было Плаксин, но вовремя замолчал.
— А то!.. — ухмыльнулся Федот. — У нас он зовётся господин Тофана. Хочешь — подойди, спроси, для чего ему Базилька. Здесь он негордый, видишь, сидит с матросами, как будто они ему лучшие друзья.
Господин Тофана, как по заказу, вдруг рассмеялся матросской остроте — сверкнули белые хищные зубки, с клыками, почти как у кошки.
— Милота… — расцвёл Цандер и вложил обещанные монеты в алчную лапку карлы. — Но всему своё время. Не сейчас, Федот — наша с ним любовь впереди.
Хозяйка не танцует, и ты не будешь. Герцог Курляндский стоял за креслом её величества, за левым её плечом, как чёрт у грешника, и смотрел, как медленно закипает, словно суп в кастрюльке, этот очередной, четвёртый за неделю, бал.
Вот выкатились, звеня и подпрыгивая, разнокалиберные карлики, точно так же и тёмная пена возносится над закипающим варевом — прежде, чем кухарка стряхнёт её прочь ложкой. А вот и сама кухарка — обер-гофмаршал, стройный, с тончайшей талией, с пышным бантом на плече, и с этим своим жезлом — фея, сильфида, король лепреконов — вот он беззвучным шипением прогоняет прочь свой низкорослый народец, принимает красивую позу и объявляет бал. Не зная секрета, и не догадаешься, что гофмаршал произносит речь наизусть, вовсе не понимая слов, он заучил её, как оперную арию, ведь он не знает по-русски. Но у него абсолютный слух, и слова получаются похожи на себя, как в зеркале, разве что едва-едва перекошены франкофонными взлётами и падениями тона. И эти друг на друга набегающие грассирующие «эр», как в речитативе аукциониста…
Лисавет на балу танцевала в первой паре с интриганом-послом Шетарди, но из-за интриганского плеча бросала на герцога огненные, переполненные благодарностью взоры. И хозяйка, конечно, уловила эти взоры, почернела лицом и незаметно, но больно царапнула когтями лежащую на спинке кресла герцогскую руку. Получите, светлость, и теперь распишитесь.
