— Если он такой верный, с чего ты взял, что он нынешнему патрону вдруг изменит? — спросил ехидно Аксёль. — Может, тоже на плаху за ним побежит.
— Не за чем там бежать, — презрительно фыркнул Сумасвод. — Нынешний его патрон штатский шпак и пшют. В армии ни дня не служил, оттого что породой не вышел, он байстрюк курляндский. Он верности не стоит, тут другой коленкор. Министр курляндца скоро заборет и потом на царевне Елисавет женится. Он вдовец, она девица. И заживём…
— А царица? — удивился доктор.
Сумасвод и даже Аксёль поглядели на него, как на дурака.
— Давеча зарево над Невою стояло, — наперебой заговорили они оба. — К новой государыне, к скорой перемене власти.
«Вот дурни пьяные! — подумал доктор. — Сами же смотрели со стены, как над катком фейерверки горели. А прошло три дня, и уверовали».
Ван Геделе казалось удивительным, что Аксёль не одёргивает нетрезвого Сумасвода и даже потворствует его разглагольствованиям. Неужели собрался донести?
За стеной очередной час проскрипели часы, и гвардеец засобирался в казарму. Аксёль проводил его до крыльца, вернулся, разлил по чашкам остатки вина. Доктор стоял у окна, смотрел, как в доме напротив прыгают в медово-жёлтых окошках балерины. Всё пытался разглядеть, которая же из них Дуся Крысина.
— Ты думаешь, я донесу на него? — спросил Аксёль почти сердито.
— Боюсь угадывать.
— А я ему сочувствую. Ведь если решатся они — брошу кнут и с ними пойду, — сознался вдруг Аксёль, с усилием, словно переступив внутри себя некий порог.
— А если вдруг привезут их к нам? — спросил тогда доктор.
— Скажусь больным. Пусть Тороватый отдувается.
— Жестоко, — усмехнулся Ван Геделе. Ваня Тороватый был катов новый помощник, дохляк и бездарный растяпа, вечно вырывал пытаемым плечо из сустава — так, что не вправить. Аксёль сам частенько на него жаловался.
Аксёль помолчал. Он поднялся со стула и стал у окна рядом с Ван Геделе.
— Знаешь, доктор, я ведь студентом был раньше. В Альбертине учился, в славном городе Кёнигсберге. Папенька мой был небогат, но курс кое-как оплатил. Смешной я был тогда. Лопоухий, как все недоросли дворянские. И сел играть как-то раз с одним, с вольным слушателем. Ты сам учился, тебе объяснять не надо, что это за звери — вольные слушатели. Студент, да не совсем.
— Я знаю. Нищие, и себе на уме.
— Тот мой картёжный противник постарше был меня, мне двадцать лет, ему за тридцать. Пел, как птица сирин, чтоб я сел с ним играть. А дальше ты понял. Продул я шулеру сему и содержание годовое, и долю в имении. Под расписку. Он уже тогда ловко эти расписки сочинял, о переводе авуаров. Такие же стопкой лежат в папке у Прокопова — красивые, разумные, аккуратные, комар носа не подточит.
— Неужели… — не поверил Ван Геделе. — Да не может быть! Ты знал герцога в Пруссии?
— Только тогда его звали куда как проще, всего лишь Иоганн фон Бюрен. А девчонки звали его Эрик, вернее, месье Эрик, он врал всем, что француз, но, конечно, никто ему не верил.
— И с тех пор ты его и ненавидишь? — догадался доктор.
— Вот и нет. После той истории я бросил учиться, запил, опять играл, убил человека на дуэли. Но винить в своих бедах прусского шулера — да уволь. Сам я был изрядно хорош. После дуэли я сбежал в Петербург, узнал, что папенька мой помер и всё наследство он сгоряча оставил брату. Я побывал и матросом, и даже кулачным бойцом, прежде чем папа нуар взял меня в каты. Вернее, сперва, конечно, только лишь в помощники. Я узнал про тюремный тотализатор и из озорства поставил на нумер один. Но это было в тридцатом. Нумером один был Ванечка Долгорукой. А мой Эрик Бюрен был тогда ещё никто и ничто. Ставка моя сыграла, и я ставлю и ставлю с тех пор на нумер один — просто из постоянства.
— Ты его ненавидишь, — мягко возразил Ван Геделе, — это заметно. У тебя даже лицо дёргается, когда ты о нём говоришь.
— То старая история. И совсем уже не про то.
— Расскажи.
